КавкАзия

война

Gall — Sun, 20 Aug 2023 10:57:28 GMT

ЭХО ГОРЯЧЕЙ ВОЙНЫ

Галина Готуа, текст; Гала Петри, фото

Страшное слово "война" сгоняет со своей земли миллионы людей. В Грузии словом "беженцы" никого не удивишь. В Грузии сейчас примерно 10 % населения - это так называемые "внутренне перемещенные лица" из Абхазии и Южной Осетии. Многие адаптировались, имеют достойную работу и купили квартиры. Но есть и такие, которые до сих пор сидят в своих комнатках, которые им выделило государство, и ждут возвращения домой. $CUT$ Абхазская война, которая началась 31 год назад, принесла первую волну беженцев. Вторая волна накатилась в центральную Грузию после августовской войны 2008 года. Этим людям было еще сложнее. В основном беженцы из Южной Осетии были выходцами из деревень, где они вели большое хозяйство, и им особенно тяжело было выживать в городах. Государство с помощью международных доноров построило для них поселения в Церовани, Переви и других местах. Но если в Церовани есть завод Кока-Кола, завод по переработке бумаги, то в других местах рабочие места для ВПЛ остаются проблемой.

Когда началась война в Украине, в Грузию начали переселяться украинские беженцы. На первых порах их поселили в хороших гостиницах, обеспечивали 3-разовым питанием. Но к августу 2022 году украинцы были вынуждены покинуть гостиницы. Рассказывает Инна, украинка из Мариуполя:

- Мы приехали в начале марта. Взяли с собой 2 кошек и собаку. Ну не бросать же их. Мама с нами не поехала. Сказала, не сорвусь с насиженного места Мы очень благодарны грузинам за то, как они тепло нас приняли. Я пошла работать уборщицей в гостиницу (хотя в Мариуполе Инна работала инженером на предприятии). Мне было нужно общение с людьми. Мы смогли захватить немного вещей с собой и все что нам было необходимо, мы получали от волонтеров. Певица Нино Катамадзе с друзьями открыли волонтерский центр в Тбилиси на улице Палиашвили, 62, где мы приходили и брали все, что нам было необходимо, одежду, обувь и даже корм для животных. Нам сказали, что с 1 августа мы выселяемся из гостиниц и мы решили вернуться в Украину. Но моя благодарность Грузии за то, что позволила нам пережить самые тяжелые моменты нашей жизни. Наш сын с женой уехал в Канаду, но мы все очень скучаем по Грузии.

Многим украинцам сегодня некуда возвращаться - их дома разрушены или находятся под оккупацией. Люди вынуждены строить жизнь с нуля. Ничего не закончилось, война продолжается, людей, нуждающихся в помощи, становится все больше. Украинцы продолжают приезжать в Грузию. Им нужны самые простые вещи: еда, средства гигиены, крыша над головой. И в этом им помогают волонтеры.

Humanitarian aid point for Ukrainians был открыт в Тбилиси 2 марта прошлого года и в апреле прошлого года был оформлен как юридическое лицо и получил статус неправительственной организации. Говорит пресс-секретарь НПО Катя:

- Команда центра – волонтёры из разных стран. Мы работаем безвозмездно. В Грузию приезжают туристы из западных стран и работают в нашем центре волонтерами. Наш центр работает со 2 марта 2022 года. Поначалу мы занимались сбором и отправкой гуманитарной помощи в Украину. Но в начале апреля в Тбилиси стало прибывать все больше украинских беженцев. Мы начали работать с теми, кто нуждается в помощи здесь и сейчас. Наш пункт предоставляет одежду, еду и предметы гигиены, лекарства. Единственное наше финансирование – это добровольные пожертвования. Все собранные деньги идут на закупку продовольствия, лекарств, предметов гигиены. У нас есть горячая линия, которая работает 24 часа семь дней в неделю. Делимся достижениями прошедшей недели:

814 человек получили помощь в гуманитарном пункте

58 запросов урегулировано по горячей линии

8 человек поселились в наших волонтерских домах

822 горячие блюда получили посетители нашей столовой «Доброе место»

354 кг гуманитарной помощи отправились в дальние села - для 41 человека из 12 семей

18 сложных случаев в процессе решения.

Как рассказала жительница Одессы Оксана, она уже больше года находится с 6-летним ребенком в Тбилиси:

- Нам приходится снимать квартиру и мы живем на деньги, которые привезли с собой. Так что помощь волонтеров для нас бесценна. Хорошо, что не придется платить за школу сына. Он пойдет в украинскую школу. Мы вернемся в Украину, как только закончится война.

Татьяна из Харькова приехала в Грузию в сентябре прошлого года:

- Мы приехали в сентябре и нам не удалось пожить в гостинице, мы снимаем квартиру на окраине Тбилиси. Это дорого, но не так дорого, как в центре города. Устроиться на работу я не могу, так как трудно дается грузинский язык. По профессии я экономист, нужно свободное владение языком, чтобы работать по специальности. Поэтому помощь волонтеров нам очень нужна. Волонтеры помогли, когда у меня были проблемы со здоровьем. Конечно, мы мечтаем вернуться на родину. Отношение грузин к нам очень теплое. Грузины помнят, как им было трудно после войны и помогают нам во всем.

В офисе НПО висит карта Украины, где люди кнопками отмечают откуда они родом. Вся карта в разноцветных кнопочках.

Катя рассказывает о своей работе :

-Также мы принимаем помощь от неравнодушных людей. Иногда нам кажется, что пожертвование должно быть очень крупной суммой денег, но мы должны вам сказать - это не так! Маленькие, но постоянные пожертвования могут иметь больше значения, чем одно большое.

5 лари - это набор чая и печенья на неделю

5 лари- это набор для личной гигиены

10 лари это продуктовый набор на неделю для двух человек

20 лари - это ночь на арендованном жилье с питанием на одного человека

50 лари - это полный гуманитарный набор для семьи на неделю

100 лари это 2 дня проживания для семьи из 4 человек

Вы можете принести что-то из списка необходимых вещей к нам в центр, и они достанутся тем, кто в них нуждается. Также вы можете пожертвовать нам деньги, вещи или стать нашим волонтером.

Катя рассказала, что еще в начале украино-российской войны Маша Белкина переоборудовала принадлежащую ей гостиницу в Тбилиси в хостел для украинских беженцев. Волонтер Денис отвечает за встречу, предоставление жилья и психологическую помощь пострадавшим от войны украинцам:

- Я начал волонтером, потому что было невыносимо ничего не делать. В то время жил в Гудаури в отеле с друзьями и искал любую возможность быть полезным. Нашел контакт Маши Белкиной, предложил свое участие, так все начиналось. Денис встретил и поселил несколько тысяч украинцев:

- Волонтерская работа для меня — это сочетание службы первой помощи и социальной поддержки, где она сейчас больше всего нужна.

ომი

Gall — Wed, 16 Aug 2023 14:56:28 GMT

ქალი - გადარჩენის სიმბოლო

ციცინო ჯულუხიძე, ტექსტი, ფოტო

ომი და კონფლიქტი რომ ყველაზე მეტად ქალებსა და ბავშვებს აზარელებს, ეს საყოველთაოდ ცნობილი ჭეშმარიტებაა, მაგრამ განსაკუთრებით მძიმე პოსტკონფლიქტურ სიტუაციაში გადარჩენაა, როდესაც ქალს განსაკუთრებული როლი ეკისრება: იგი უნდა შეეგუოს უცხო გარემოს, უსახლკარობას, შიმშილს, დღენიადაგ იმაზე ფიქრს, როგორ გადაარჩინოს შვილები, ოჯახის დაუძლურებული წევრები და ვინ მოთვლის, კიდევ რამდენი საზრუნავი აწვება მის მხრებს. საქართველო 30 წელზე მეტია, დაუსრულებელი ომის პირობებში ცხოვრობს. დღემდე გრძელდება მცოცავი ოკუპაცია, დღემდე იღუპებიან კონფლიქტის ზონაში მოხვედრილი ადამიანები. $CUT$

30 წელი ხდება, რაც აფხაზეთიდან გამოდევნილი ადამიანები ცდილობენ ფეხზე დადგომას. 30 წელია, იბრძვიან თვითდამკვიდრებისათვის. ვიღაცას გამოსდის, ვიღაცას - ვერა. თავადაც აფხაზეთიდან გახლავართ, ამდენად დევნილ ქალთა ფართო წრესთან მიწევს ურთიერთობა და მინდა ვთქვა, რომ ეს ქალბატონები ნამდვილი გმირები არიან.

ჩვენი რესპონდენტია 83 წლის სოხუმელი ქალბატონი სლემა ჭედია: „ომამდე და ომის დროსაც სამშობიარო სახლში ვმუშაობდი, ბავშვთა განყოფილებაში. ერთი დღეც არ გამოვსულვარ ქალაქიდან, მთელი 13 თვე იქ გავატარე. რკინიგზის სადგურთან ახლოს ვცხოვრობდით და სადგურის დასაბომბად გამოგზავნილი ჭურვები ჩვენს ქუჩაზე ცვიოდა. 1993 წლის მარტში ერთი ჭურვი ჩვენს სახლსაც მოხვდა, მაგრამ გადავრჩით... ომი რომ დამთავრდა, ბედის უკუღმართობით ქალაქში ჩავრჩი. მთელი ქუჩა დაცარიელდა, მაგრამ მე მეუღლეს ველოდებოდი, არ ვიცოდი, ცოცხალი იყო თუ მკვდარი. მან ვერ მოახერხა მოსვლა, გზა მოჭრილი ჰქონდა მტერს და შუქურას მხრიდან ძლივს გაუღწევია მებრძოლთა ჯგუფთან ერთად ჭუბერისაკენ. ექვსი თვე ხან სარდაფში ვიმალებოდი, ხან მეზობელთან. არ ვიცოდი მეუღლისა და ვაჟის ამბავი. ბოლოს როგორღაც დამიკავშირდნენ და წითელი ჯვრის მეშვეობით ჩამოვედი. ძნელია იმ მძიმე წუთების გახსენება. თავდაპირველად მეუღლის დეიდაშვილმა გვიმასპინძლა ხონის რაიონში. ექვსი თვე მათი სითბო არ მოგვკლებია. სოფელში 2500 კვ. მეტრი მიწის ნაკვეთიც გამოგვიყვეს. რასაკვირველია, ღობის შემოსავლები ფული ჩვენ კი არა, მაშინ ადგილობრივ მცხოვრებლებსაც არ ჰქონდათ. ძეძვისა და კუნძებისაგან გავწმინდეთ, ქაცვით შემოვღობეთ და დავამუშავეთ. ცუდი დრო იყო. ყველას უჭირდა ეკონომიურად - ადგილობრივსაც და დევნილსაც. გვერიდებოდა ისედაც მრავალსულიან ოჯახში დიდხანს დარჩენა, თან ყოველდღე შინ დაბრუნებას ველოდით. ამასობაში ერთმა ნათესავმა შემოგვთავაზა სამტრედიაში, მის ბინაში გადავსულიყავით, რადგან თვითონ მოსკოვში იყო და ჯერ ჩამოსვლას არ აპირებდა. მიუხედავად მასპინძლების წინააღმდეგობისა, ჩვენი მწირი ბარგით სამტრედიაში გადავინაცვლეთ. თვალის ჩინივით ვუვლიდით ჩაბარებულ ბინას, მაგრამ რამდენიმე თვის შემდეგ იქიდანაც მოგვიწია აბარგებამ - პატრონი დაბრუნდა. ახლა სხვა სოფელში გადავედით, სადაც ერთმა გულმოწყალე შორეულმა ნათესავმა სასიმინდე დაგვითმო. მის ქვეშ პატარა ფიცრული იყო და იქ „მოვეწყვეთ“. 6 თვე აქ ვიცხოვრეთ. ზამთარი მოახლოვდა და ახალმა პრობლემებმაც იჩინა თავი - ჩვენს ფიცრულში უკვე შეუძლებელი იყო გაჩერება. ერთი სოხუმელი ნაცნობი გამოჩნდა, რომელსაც მეზობელ სოფელში მამაპაპისეული სახლი ჰქონდა. თავად რუსეთში იყვნენ და სანდო პირებს ეძებდნენ, რომ მიებარებინათ. უარი არ გვითქვამს - არჩევანი არ გვქონდა. სახლის პატრონმა ძეძვნარად ქცეულ ეზოსთან ერთად დიდი გერმანული ნაგაზიც ჩაგვაბარა და დაგვაიმედა, სოხუმში დაბრუნებამდე საფიქრალი არაფერი გექნებათო. მოვაწესრიგეთ იქაურობა, ადრე გაზაფხულზე მიწაც დავამუშავეთ და ბოსტანიც გავაშენეთ. ავ თვალს არ ენახვებოდა, მაგრამ ზაფხულში რუსეთიდან ჩამოსულ დიასახლისს ისე მოეწონა საკუთარი კარ-მიდამო, ჩვენი იქ დატოვება გადაიფიქრა და გამოგვიცხადა, ცოტა ხანში უნდა ჩამოვიდეთ და სახლი მჭირდებაო. მერე ზრდილობისთვის დასძინა, თუ გინდათ, სადმე ერთ ოთახში თქვენც იცხოვრეთო. იქ დარჩენას აზრი აღარ ჰქონდა. დავემშვიდობეთ ჩვენს ნაშრომს და ახლა სხვა ნათესავის ნახევრად დაუმთავრებელ სახლში გადავბარგდით... მოკლედ, იქაც რამდენიმე თვე ვიცხოვრეთ. აფხაზეთში დაბრუნებას საშველი არ დაადგა, ცოცხალ ადამიანს კი უიმედობა არაფერს მისცემს. ჩვენი ამდენი ტანჯვის შემყურე ნათესავი მატერიალურად დაგვეხმარა და რაკი თითქმის ყველა ახლობელი თბილისში გვყავდა, სოფელ გლდანში, სადაც მაშინ შედარებით იაფი იყო ნაკვეთები, ამ ეზო-გარემოში ჩაგვასახლეს.. სახლი ხუხულას ჰგავდა, არც სახურავი უვარგოდა და არც იატაკი და კარ-ფანჯარა, მაგრამ, რაც მთავარია, თუ ვიშრომებდით, შინ დაბრუნებამდე იმის შიში მაინც არ გვექნებოდა, რომ ვიღაც უდროო დროს მოგვიკაკუნებდა კარზე და ბარგის აკვრას მოგვთხოვდა. ..

ასე გავიდა წლები - მძიმე შრომასა და უსასრულო მოლოდინში, მაგრამ გავუძელით გასაჭირს. მეუღლე გარდაიცვალა...“

ქალბატონი სლემა, ასაკის მიუხედავად, დღესაც მუხლჩაუხრელად შრომობს: მოვლილი ეზო, ბოსტანი და ორი ძროხა - ეს მისი საუფლოა, მისი მეურნეობა. უსმენ და ქედი გინდა მოიხარო მისი გამძლეობის წინაშე. თუმცა, ის გამონაკლისი არ არის.

ანგელინა წულუკიძე პედაგოგია, მერხეულში ცხოვრობდა, საბავშვო ბაღში მუშაობდა. სოხუმის დაცემის შემდეგ სამი მცირეწლოვანი შვილით კოდორის ხეობის გზას დაადგა. „კოდორის ხეობაში ორი კვირა გავატარეთ ნათესავებთან, - ყვება ქალბატონი ანგელინა. - მერე ცხენები გვიშოვეს და სიმწრით გადაივარეთ უღელტეხილი. საბედნიეროდ, ჭუბერში მამიდა გვყავდა და მასთან შევაფარეთ თავი. მეუღლის არაფერი ვიცოდა, ცოცხალი იყო თუ მკვდარი. 3 დღის შემდეგ იგი სატვირთო მანქანას ამოჰყვა, ძლივს ვიცანით, ისე იყო შეცვლილი. ბავშვების მაშინდელი ემოცია ახლაც თვალწინ მიდგას. მერე წელიწად-ნახევარი სვანეთში ვცხოვრობდით, სოფ.ლუღაში, ნათესავებთან. ბავშვები სკოლაში იქ დადიოდნენ. შემდეგ წყნეთში გადმოვედით. ამასობაში ჩემმა ძმამ, რომელსაც სახლი დაუწვეს გაგრის რაიონში და თავი ადლერს შეაფარა, თბილისში ბინა შეიძინა და იქ შეგვასახლეს. ძალიან ბევრს ვეცადე, მაგრამ სპეციალობით სამსახური ვერ ვიშოვე. მეუღლეც უმუშევარი იყო და ძალიან მძიმე მდგომარეობაში ჩავცვივდით. კი გვეხმარებოდნენ ნათესავები, მაგრამ ხუთსულიან ოჯახს, თან მოზარდებს, მეტი სჭირდებოდა. ამიტომაც კაფე-საცხობში დავიწყე მუშაობა. ერთ წელიწადში დაიხურა, მერე სხვა კაფეში გადავედი მცხობელად და ასე შემდეგ, ვინ იცის, რამდენი ადგილი გამოვიცვალე. ათი წელი ვიდექი გახურებულ ქურასთან, ფეხზე ვეღარ ვდგებოდი, მაგრამ შვილები გზაზე უნდა დამეყენებინა და ის მაძლევდა ძალას და ენერგიას. მეუღლე მეხმარებოდა, ბავშვებს ის აქცევდა ყურადღებას. ახლა სამივეს საკუთარი ოჯახი აქვს, უმაღლესი ყველამ დაამთავრა და მყარად დგანან ფეხზე. სამწუხაროდ, მეუღლე გარდაიცვალა, ომის შედეგებმა იჩინა თავი...“

ასეთი ისტორიები უსასრულოდ შეიძლება ვისმინოთ. დასკვნა ნათელია - ქალის ხვედრი, მისი როლი პოსტკონფლიქტურ სიტუაციაში მეტისმეტად მძიმე და განუზომელია. ამიტომაც სწორედ ქალები უნდა ჩაერთონ კონფლიქტების მოგვარებს საქმეში, რამეთუ მათზე უკეთ არავინ უწყის, რა შედეგები მოსდევს ამბიციურ პოლიტიკოსთა გაუთავებელ სწრაფვას ძალაუფლებისა და მსოფლიო ბატონობისაკენ.

წარსულის ფრაგმენტები

Gall — Tue, 15 Aug 2023 10:22:30 GMT

რატომ ცდილობენ პოლიტიკურ შიდამიგრაციაზე საუბრისას დევნილები წარსულის ფრაგმენტების დავიწყებას და რატომ არ ელიან მიგრანტებს ყველგან ხელგაშლით

გურანდა ცაგურია

ნებისმიერი სახის მიგრაციას მრავალი ფაქტორი განაპირობებს, თუმცა
დღესდღეობით ყველაზე მთავარი მიზეზი მიგრაციისა არის კონფლიქტები და ომები _
რის გამოც ადამიანები ირჩევენ მშვიდობიან თავშესაფარს, გარბიან ომის ზონებიდან და
ხდებიან მიგრანტები.

როდესაც მიგრაციას ახსენებენ, გონება ელვის სისწრაფით იწყებს ფიქრს მისი
წარმოშობის მიზეზებზე, რეალობაზე, შედეგებზე, ტკივილებზე, ემოციაზე და მაშინვე
ჩემს ქალაქში არსებული დევნილთა დასახლება და აქაური დევნილები მახსენდება
თავიანთი ისტორიებით... მე თქვენ ახლა ინტერვიუ-მონოლოგის სახით ერთ გოგონაზე
გიამბობთ, რომელსაც აფხაზეთის ჰაერი ამქვეყნად მოვლინებისთანავე ჩაუსუნთქავს
და მისი ბავშვობა ჩვენი თაობის მოზარდებივით დევნილთა ტკივილიანი გზის
შესწავლითაა სავსე.
სოხუმშია დაბადებული ემოციებით სავსე ახალგაზრდა ქალი, თსუს ლექტორი
ელენე ცაცუა, რომელმაც ომზე, აფხაზეთზე და იძულებით გადაადგილებზე საუბრისას
ცრემლიანი თვალები ძირს დახარა და მითხრა, რომ ემიგრაციასა და ემიგრანტობაზე,

შიდა მიგრაციასა და პოლტიკურ მიგრანტობაზე მსჯელობისას ხშირად ადამიანები
ვცდილობთ, დავივიწყოთ ჩვენი ცხოვრების წარსული ფრაგმენტები, რომლებიც
ტკივილის განცდას იწვევენ ჩვენში...
მართლაც, გაუსაძლისია გარდასულ დღეებზე ფიქრი და საუბარი... შეიძლება, სული
აგეწვას და სინანულმა მოგკლას, რადგან არაფრის შეცვლა არ შეგეძლო მაშინ და არც
ახლა შეგიძლია... დროთა განმავლობაში ფრაგმენტები ბუნდოვანდებიან, მაგრამ
განცდებს რას ვუშვებით? ვერც ვერაფერს, განცდების დავიწყება შეუძლებელია...

ელენეს თქმით, წლების მერე განცდებში ღრმადჩაძირული ფრაგმენტებიც
ამოფარფატდება. ზოგს ჩრჩილი დასდებია სიძველისგან, ზოგს _ მტვერი, ზოგიც
დაობებულია, მაგრამ სიძველე ხომ თავისებურად მომხიბვლელია და ცნობიერს კარგი
ანალიზის საშუალებას აძლევს. ამიტომ დროული იქნება, თუ წლების შემდეგ ისევ
დავდგებით იმ წარსულის პირისპირ, რასაც აფხაზეთის ომი ერქვა.
... ომების შესახებ ისტორიის სახელმძღვანელოებიდან თუ გაეგო მაშინ 12-13 წლის
ბავშვს. აფხაზეთის ომამდე 13 წლით ადრე ქალაქ სოხუმში დაიბადა 1980 წლის 15
იანვარს; იქ ჩაისუნთქა ჰაერი. მისი მშობლების სიყვარულის ისტორიაც ქალაქ სოხუმს
უკავშირდება, პროფესიული საქმიანობაც იქ დაიწყეს და განვითარდა მათი ხედვები.
დედის და მამის წარმომავლობა და ფესვები აფხაზეთსა და სამეგრელოშია, ამიტომ
ელენე ყოველთვის ამბობს, რომ მეგრელია, რომელიც გაიზარდა იმერეთში და ეამაყება
თავისი კუთხური წარმომავლობა, რომელიც იმ დაკარგულ და ნანატრ მიწას
უკავშირდება, რაც მის წარმოსახვას არასდროს ტოვებს. ამიტომ არ იცის, რა განცდა
ექნება აფხაზეთის მიწაზე ფეხის დადგმისას...
_ „4 წლის ვიყავი, აფხაზეთიდან რომ ხონში გადმოვსახლდით, მაგრამ ჩვენს
ნათესავებთან ურთიერთობა არ გაგვიწყვეტია. ოჩამჩირეში დიდი ეზო და სახლი
გვქონდა, სადაც ხშირად ჩავდიოდით... სამსახურთან ერთად ციტრუსების უზარმაზარ
პლანტაციებსაც უძღვებოდა მამა. ოჩამჩირეში ვიდრე მივიდოდით, მამა გალში ყველა
ნათესავს მოინახულებდა, სოხუმს გაივლიდა, ყველას მოესიყვარულებოდა და მერე
მივდიოდით სახლში.“ _ ეს მოგონებები დალექილია ელენეს ცნობიერში და ხშირად
ცდილობს მხოლოდ ნათელი კუთხით გააღვიძოს ისინი.

... და რადგან ბედნიერი წლები 13 წლის გოგოსთვის შავ-ბნელი მოგონებებით
სრულდება, ახლა, 21-ე საუკუნეშიც რთული და მტკივნეულია მისთვის ამ თემაზე
საუბარი. მან გადააფასა სოხუმის დაცემის პერიოდი და ამბობს, რომ ამ გადასახედიდან
შეიძლება ქართველი ხალხის სოციო-ემოციური ანალიზის საფუძველიც კი გვქონდეს,
რომ ეს ომი ჭკუის სასწავლებელი მაგალითია ქართველებისთვის, თუ როგორი არ უნდა
იყოს ერთი ციცქნა ერი, რომელიც გადაშენებულ ერთა სიაშია მოხვედრილი.
_ „აფხაზეთის ომი წითელ ხაზად მიყვება ჩემს მეხსიერებას. მე მახსოვს, მამაჩემი
მუშტებს როგორ ურტყამდა მაგიდას, როცა დავკარგეთ გაგრა, დავკარგეთ სოხუმი...
ცრემლებიც მახსოვს ჩემი მშობლების თვალებზე და სინანული, რომ ქართველებს
ერთობა არასდროს ჰქონიათ. სწორედ ქართველების ღალატმა დაგვაკარგვინა
აფხაზეთი, დანაწევრებულმა აზროვნებამ, ერთობას მოკლებულმა!
ჩვენ მაშინ ხონში ვიყავით დაფუძნებული. აფხაზეთის ომის პარალელურად
სამოქალაქო ომი მძვინვარებდა საქართველოში. თბილისი ფაქტიურად მიწასთან
გაასწორეს ქართველებმა, რომლებმაც ვერ გაიყვეს ე.წ. ,,სახელისუფლებო სკამები“.
მახსოვს, ხონში ტყვიებს რომ მოვკრავდი თვალს ჩემი საძინებლის ფარდიდან, მამა
დაიძახებდა, დაიმალეთო და მე და ჩემი ძმა ფანჯრის რაფის ქვეშ ჩავიცუცქებოდით.
მაშინ ვერ ვხვდებოდი, ეს რას ნიშნავდა, მაგრამ ახლა ამ მიჩქმალულ განცდებს რომ
ჩავხედავ ხოლმე, ვაცნობიერებ, როგორი ბოროტება იყო ეს ყველაფერი!“
მართლაც, როგორ უნდა გაეცნობიერებინა პატარა გოგოს აბსურდი _ ქართველი
ქართველის წინააღმდეგ! პურის რიგები, უშუქობა, გაყინული ხელფასები და
პენსიები...
სახლიდან გასაყიდად გამოტანილი ნივთები...
ინფლაცია...
იმედების ძიება...
რუსეთის კლანჭებისგან თავის დაღწევა...
9 აპრილი და სისხლით მოპოვებული თავისუფლება...
ეს და სხვა მრავალი რამ ახსენებს ელენეს თავის ბავშვობას. საუბრისას იმ ხალხის
გახსენებაც მოუნდა, ვინც ყველაზე მეტად დაზარალდა და მათ სოციალურ და ემოციურ
მდგომარეობაზე ასაუბრდა, რადგან თვლის, რომ საჭიროა ამ ყველაფერზე მსჯელობა
21-ე საუკუნეში:
_ „1993 წელს, როცა აფხაზეთი სრულად გამოეყო საქართველოს ტერიტორიულ
მთლიანობას, ასობით და ათასობით ქართველი დარჩა ღია ცისქვეშ თავიანთი მიწიდან
გამოძევებულნი. უცრემლოდ არ შემიძლია მოვიგონო ჩემი სანათესაოს მძიმე
სოციალურ-ეკონომიკური მდგომარეობა, რაშიც ისინი ცხოვრებამ ბევრი თანამოძმის
მსგავსად თვალის დახამხამებაში ჩააგდო და გაანადგურა.“

აღსანიშნავია, რომ ეს პერიოდი ურთულესი აღმოჩნდა საქართველოს სხვა
კუთხეებისთვისაც, რადგან პოსტსაბჭოურ გარემოცვაში, მაშინ, როცა „პერესტროიკა“
მიმდინარეობდა ჯერ კიდევ, ქვეყნის ადგილობრივ მოსახლეობას სოციალური და
ეკონომიკური პრობლემები ახრჩობდა. ელენეს თქმით, ქართული
სტუმართმოყვარეობის ამარა დარჩენილი საქართველოს მოსახლეობა მხოლოდ ამ
ადათ-წესების იმედზე თუ დახვდებოდა აფხაზეთიდან გამოძევებულ საქართველოს
მოქალაქეებს. ხაზს უსვამს საქართველოს მოქალაქეებს, რომლებიც ისეთივე
თანასწორუფლებიანი წევრები იყვნენ და არიან ჩვენი ქვეყნის, როგორც მაშინდელი
იმერეთის, გურიის, კახეთის და ნებისმიერი კუთხის მოქალაქეები:
_ „კარგად მახსოვს, როგორ მოხდა ამ ,,ლტოლვილების“ საკუთარ მიწა-წყალზე
დაფუძნება. ეს იყო ადამიანების ტანჯვის აღზევების პერიოდი. მაშინ ამ ყველაფერს
როგორ გავაცნობიერებდი 12-13 წლის გოგო, მაგრამ ახლა დარწმუნებული ვარ, რომ
ადამიანებს შეგვიძლია ორი რამ: მოძმის თანაგრძნობა და მხარდაჭერა, ან ღალატი და
დისკრიმინაცია! თუ რომელს ავირჩევთ ეს ჩვენი კულტურიდან გამომდინარეობს.
მადლობელი ვარ, რომ ჩემმა მშობლებმა თანაგრძნობა და მხარდაჭერა აირჩიეს! მე ამაყი
ვარ დღეს, რომ მყავდა ისეთი მშობლები, რომლებმაც უსახლ-კარო, მხოლოდ თითო-
ოროლა ნივთით გამოხიზნული აფხაზეთელი დევნილები შეიფარეს. ძალიან დიდი ხანი
გვყავდა ოჯახში მამაჩემის ბიცოლა დიდებული ქალბატონი ცაცა, რომელიც შავებში
ჩაცმული გლოვობდა თავის ოჯახის წევრებს... დღესაც იხსენებენ მადლიერების
გრძნობით მამას საქციელს სხვებიც...“ _ ამბობს ელენე.
მისი თქმით, ადამიანების მხრიდან გულწრფელი მხარდაჭერის გამოჩენა ის
აღმატებული კულტურული ქცევაა, რომელიც არ არის მხოლოდ ქართული, ყველა
შეგნებულ და გულიან ადამიანს აქვს მსოფლიოში და დასძენს:
_ „სამწუხაროდ, ჩვენს ქართულ სოციუმში გადავაწყდი ბევრ შემთხვევას, როდესაც
დევნილების მიმართ უარყოფითი დამოკიდებულება შემინიშნავს _ დევნილებს
ხელგაშლით ყველგან არ ელიან _ მაგრამ ჩემი მშობლებისთვის სტუმარი და ადამიანის
პატივისცემა ერთგვარი კულტი იყო“.
ინტერვიუს დროს ჩვენ შევეხეთ ტერმინს „ლტოლვილი“ _ აფხაზეთიდან იძულებით
გადაადგილებულ პირებს ხომ ასე მოიხსენიებდნენ, ვიდრე მოქალაქეების ცნობიერება
ცოტათი მაინც ამაღლდებოდა.
საქართველოს კანონში „ლტოლვილთა შესახებ“, რომელიც მიღებულია 1998 წელს,
მოცემულია შემდეგი განმარტება: „ლტოლვილად ითვლება საქართველოს
ტერიტორიაზე შემოსული საქართველოს მოქალაქეობის არმქონე პირი, რომლისთვისაც
საქართველო არ არის მისი წარმოშობის ქვეყანა და რომელიც იძულებული გახდა,
დაეტოვებინა თავისი მოქალაქეობის ან მუდმივად საცხოვრებელი ქვეყანა, რადგან
იდევნებოდა რასის, რელიგიის, ეროვნული კუთვნილების, რომელიმე სოციალური
ჯგუფის წევრობის ან პოლიტიკური შეხედულების გამო და არ შეუძლია ან არ სურს
ისარგებლოს იმ ქვეყნის მფარველობით ასეთი საშიშროების გამო.“

სამწუხაროდ, ამ ცნების მსგავსი აღქმა არ იყო იმ პერიოდში. საზოგადოება დაიყო
ლტოლვილებად (ჩამოსულებად) და ადგილობრივებად, შესაბამისად, მათი სტატუსი
დაკნინდა სოციალური და მატერიალური განსხვავებულობის გამო. დევნილებს, არ
გააჩნდათ სახლ-კარი, ამიტომ ისინი შეეკედლნენ სხვადასხვა დანიშნულების
შენობებს: საბავშვო ბაღებს, ან დაუსახლებელ ტერიტორიებს. ასევე დიდი ხანი
ცხოვრობდნენ ნათესავების ოჯახებში, რომლებიც ხელს უმართავდნენ მათ.
სამწუხაროდ, იმჟამინდელმა ხელისუფლებამ ვერ შეძლო დევნილი მოსახლეობის ამ
ყველაფრით უზრუნველყოფა. ამიტომ ხდებოდა მათი თვითნებური დასახლება, რაც
ბუნებრივია მათი უფლებაც იყო, ვინაიდან ისინიც საქართველოს მოქალაქეები იყვნენ
და არა „ლტოლვილები“ და სხვა ქვეყნიდან შემოხიზნულები. მსგავსად მოხდა
დღევანდელ ხონის მუნიციპალიტეტის სამხედრო დასახლებაში, სადაც საბჭოთა
კავშირის დროს ხონში სამხედრო ბაზაში მომუშავე სამხედროების ოჯახები
ცხოვრობდნენ. ომის შემდგომ ის შენობები ცარიელი იყო, ამიტომ აფხაზეთიდან
დევნილი მოსახლეობაც იქ დასახლდა.

ზემოთ აღვნიშნე, რომ ელენეს ოჯახიც ბევრ ნათესავს უზრუნველყოფდა თავშესაფრით
თვეების განმავლობაში. აი, რას იგონებს იგი: „მამა იტყოდა: რისთვის მინდა ამხელა
სახლი, თუ სტუმარი არ მოვიდაო. მახსოვს ბნელი და უშუქო ღამეები, ნარდის და
კარტის თამაში ლამფის სინათლეზე... შუქის მოლოდინში გასული საათები და
სიხარულის შეძახილები: არიქა, შუქი მოვიდა!! მე და ჩემს ძმას ძალიან გვიყვარდა,
როცა ჩვენთან ღამით რჩებოდნენ სტუმრები. უზარმაზარ სახლში ვიწყენდით ხოლმე,
ამიტომ ჩვენი ნათესავები აფხაზეთიდან, კერძოდ გალიდან, ძალიან სასიამოვნო
გარემოს გვიქმნიდნენ. ეს პერიოდი, ვფიქრობ, ჩემთვის და ჩემი ძმისთვის მაგალითია
იმისა, თუ როგორ უნდა დავუდგეთ მხარში გაჭირვების დროს, როგორ გადავარჩენთ
ადამიანები ერთმანეთს, თუ ერთობა გვექნება! ქართველებს ეს განსაკუთრებით
გვჭირდება! თანაც, მეგრელებში მსგავსი ოჯახური თანადგომა ცნობილია. თუმცა,
სამწუხარო და ლაქადმოყოლილი ამბებიც თან ახლდა „ლტოლვილობას“
საქართველოში.“
ელენეს აზრით, ბევრ კონსერვატიულ საზოგადოებაში ყალიბდებოდა ისეთი
ქედმაღლური მიდგომები, როდესაც ადამიანებს მათი მატერიალური და სოციალური
მონაცემებით განსჯიან და განიხილავენ მათთან მომავალ შესაძლო ურთიერთობებს.

ასეთი რამ ძალიან პოპულარული იყო იმდროინდელ საქართველოში, როცა ადამიანის
დისკრიმინაცია თვალნათლივ, თითქოს ,,ნორმის“ ფარგლებში იჩენდა თავს როგორც
გენდერის ისე სოციალური დისბალანსის კუთხით. მსგავს თემებზე არც არავინ
საუბრობდა და ყველა ოჯახს ჩვეულებრივ ამბად მიაჩნდა გადმოხიზნული ადამიანის,
როგორც ,,უქონელი და უპოვარი“ ფენის ადამიანების პირდაპირი თუ არაპირდაპირი
ჩაგვრა: „რადგან „ლტოლვილს“ არ გააჩნდა სახლ-კარი და სტატუსი საზოგადოებაში,
ფართოდ გავრცელებული აზრის თანახმად მიიჩნეოდა, რომ არც თუ ისე ,,მისაღები“
იქნებოდა მასთან მომავალი ურთიერთობა... მახსოვს, ჩემი ბევრი მეგობრისგან სევდით
ნათქვამი სიტყვები, რომ ისინი ოჯახს მხოლოდ დევნილთან შექმნიდნენ, რადგან
ადგილობრივებისთვის დამამცირებელია, როდესაც ოჯახში ,,ლტოლვილი“ შემოდის.
ეს შემზარავი მიდგომა ბევრგან ჩანდა, საზოგადოების, თითქმის, ყველა სფეროში.
ჩემთვისაც ბევრჯერ უკითხავთ სარკაზმნარევი ტონით ,,ლტოლვილი“ ხომ არ ვიყავი,
რადგან მეგრული გვარი მქონდა... ამგვარი მიდგომა ძალიან გულსატკენი იყო
ჩემთვის.“
თუმცა, მას შემდეგ, რაც საქართველომ თავი დააღწია პოსტ-საბჭოურ მარწუხებს და
დასავლური ღირებულებების ძიების გზას დაადგა, წინ წამოიწია ადამიანის
უფლებებთან და თანასწორობასთან დაკავშირებულმა თემებმა, რაც უკვე ვლინდება
როგორც სოციალურ, ისე ეკომონიკურ დონეზე. ეს ყველაფერი უკვე სამეტყველო
ლექსიკაშიც აისახება და ლინგვისტიკაც ამ საკითხის კვლევას ემსახურება. ჩვენი
საზოგადოებრივი ქმედებები თავისთავად აისახება კომუნიკაციით, რაც გამოიხატება
ვერბალურ დონეზე. ამიტომ დღითიდღე სამეტყველო ლექსიკიდან ვარდება სიტყვა
„ლტოლვილი“, რომელიც აბსოლუტურად არ შეესაბამება დღევანდელ დევნილთა
სტატუსს. ეს ხდება მსოფლიოს ყველა სამეტყველო ენაში.
ამიტომ, სასიხარულოა, რომ მოქალაქეების ცნობიერება მაღლდება და ჩვენ ვხვდებით,
რომ საქართველოს რეგიონის ნებისმიერი პირი არის თანასწორუფლებიანი მოქალაქე,
განსაკუთრებით ეს ეხება ოკუპირებული ტერიტორიებიდან გადაადგილებულ
ადამიანებს: მე ვფიქრობ, რომ დღეს საქართველოს სოციო-ეკონომიკური განვითარება
და დასავლური ტენდენციებისკენ სწრაფვა სწორედ, რომ არის დევნილთა
ადგილობრივ მოსახლეობასთან ინტეგრირებით უზრუნველყოფილი.
დღეს ამაყად შემიძლია ვთქვა, რომ საოცარი ხალხი ცხოვრობს ხონის
მუნიციპალიტეტის დევნილთა დასახლებაში, სადაც ხორციელდება უამრავი
საინტერესო პროექტი. ეს ადამიანები არიან ღია ყველანაირი სიახლისთვის და ვისაც კი
ოდესმე შეხება ჰქონია აფხაზეთთან, კარგად იციან, როგორი თბილი, მოსიყვარულე,
კეთილშობილი და სტუმართმოყვარე ხალხი ცხოვრობდა ჩვენს საოცნებო
ტერიტორიაზე, რომელიც ახლა საქართველოს სახელმწიფოს ტერიტორიას არ
წარმოადგენს, თუმცა, დარწმუნებული ვარ ქართველები ერთობით და ერთმანეთის
სიყვარულით ყველაფერს გავართმევთ თავს, დავიბრუნებთ აფხაზეთს და აღარ
გვეყოლებიან მიგრანტები, ქალთა მდგომარეობა კიდევ უფრო გამოსწორდება
საქართველოში, არ გავხდებით დისკრიმინაცისა და იძულებითი განსახლების მსხვერპლნი,
ელენესნაირი ქალები კი ლაღად უხელმძღვანელებენ ქალთა ინიციატივებს და დაეხმარებიან
ადამიანებს სხვადასხვა კრიზისის დაძლევაში.

Вынужденно перемещенные

Gall — Sun, 13 Aug 2023 15:49:23 GMT

ВСЕГО ОДНА СУДЬБА
«ЛЮБЫЕ БЕЖЕНЦЫ ВОСПРИНИМАЛИСЬ КАК ЧУЖИЕ»

Медея Гогсадзе, фото автора

- Главное в жизни - сохранить себя и не терять человечность. Как бы жизнь тебя не гнула и крутила, ни в коем случае нельзя поддаваться. И не надо ни на кого надеяться. Надо
просто трудиться, стараться и жизнь сама подкинет тебе шансы. – говорит Валентина Гобозова-Химшиашвили.

А жизнь ее и гнула, и крутила. Причем – нещадно. $CUT$
Она до сих пор с содроганием вспоминает события в Цхинвальском регионе в начале 90-х
г.г. прошлого века, когда ей с семьей пришлось буквально бежать из региона чтобы
сохранить жизнь. Валентина – осетинка. Муж – Гурам Химшиашвили, грузин. Смешанным
семьям приходилось еще сложнее. Приходилось в ускоренном режиме разбираться в
очень непростых мировоззренческих вопросах, расставляя приоритеты буквально на бегу.
А параллельно начинать жизнь на новом месте буквально с нуля...

БЕГ
- До начала противостояния в 1991 году, мы жили в селе Окона. Оно теперь на осетинской
стороне и между нами колючая проволока. А когда все началось, стали происходить очень
страшные вещи. Приходили вооруженные осетины, перекрывали дорогу, скидывали
людей с автобусов, оскорбляли... страшно было. Представьте, приходит ко мне
родственник грузин, а его не пускают. Начали-то конфликт осетины, но правительство,
практически, спровоцировало эти события своими необдуманными действиями. Из
центра пришло постановление перевести делопроизводство на грузинский язык.
Представьте, годами человек работает на своем месте где все было на русском языке и
вдруг ему говорят: все! С такого-то дня все будет по-грузински. А он им не владеет.
Получается, с работы надо уходить?! Как можно было делать это одним махом?! Никто не
додумался как-то пощадить людей, объявить переходной период. Раздражение и обиды
накапливались постепенно. Когда все уже кипит, достаточно одного слова, а
провокаторов всегда хватает. Даже между братьями нетрудно посеять вражду. Что же
можно сказать о двух народах? Всем известно как это происходит. Один специально
скажет, или по неосторожности ляпнет, другой ответит и... как снежный ком! А потом уже
никто не помнит, откуда все это началось, кто прав и кто виноват. Кстати, ни одну из
сторон я не оправдываю – и те, и другие совершили роковые ошибки. Виноваты все.
В один прекрасный день осетины вышли с автоматами, перекрыли дорогу и стали
наводить свои порядки. Затем входили грузинские военные формирования «Мхедриони»

и «Тетри арциви». А мхедрионовцы тоже не церемонились – притесняли и избивали
осетин. Помнится, ко мне прибежала соседка и говорит: Валя, сегодня ночью
мхедрионовцы зайдут. Ты осетинка, надо уходить. А я ей отвечаю: куда с четырьмя
детьми пойду?.. Однако, пришлось. Надо было спасать детей и себя. Практически ничего
с собой не взяли. Нас укрыла у себя дальняя родственница в грузинском селе. Потом жили в Агаре в доме одного осетина, который тоже ушел от  этих событий, только в
противоположную сторону.
В Тбилиси муж поступил на службу в военную полицию. Во время абхазского конфликта
его в Сухуми направили. А ко мне, тем временем, по чьей то наводке пришли
мхедрионовцы. Они хотели меня с моими четырьмя мальчиками на улицу выгнать – как
осетинку. Потом разобрались и поостыли. Вот такие были дела.  Было очень непросто
общаться с людьми. Все были на нервах, взвинченные от тяжелой жизни. Бывало, я стояла в очереди за хлебом, а меня выгоняли. Меня выдавал мой негрузинский акцент. Было обидно – до слез. Однако, в общем,  враждебность была ко всем приезжим вообще. Даже грузин-беженцев не жаловали: мол, понаехали, а хлеба нет, ничего нет... Любые
беженцы воспринимались как чужие, как второсортные люди.

И СНОВА ВОЙНА
- Мои дети работают в силовых структурах: спецназы, полиция и все такое. Пошли по
стопам отца. Во время войны 2008 года мы все такие треволнения пережили! Старшая
невестка в Агаре своими глазами видела отступление наших войск. Они шли тогда лесом с детьми, стараясь никому не попадаться на глаза и страшно испугались. Сыновья тогда
находились в разных точках; один где-то в Кодори, другой – где-то в Цхинвали. До сих
пор помню как было страшно... Все ждала звонков, чтобы хоть голос услышать и
успокоиться что живы. Помнится, третий – Мераб звонит и мне что-то голос не нравится –
совершенно охрипший. На вопрос он ответил что все в порядке и отключился, но я сразу
поняла, что там происходит что-то реально страшное.. Помню, когда отступающие
резервисты шли мимо здания ГАИ, соседка позвонила: мол, пойдем туда, может о твоих
мальчиках что-то разузнаем. Именно в этом день утром я и говорила по телефону с
сыном. В общем, прибегаю и вижу, идут резервисты, с расширенными от ужаса глазами:
мол, наши все погибли, русские уже на подходе. И как можно было отправлять в это
пекло ничего не умеющих толком парней? А я вся на нервах, подскочила к ним и кричу:
что это вы, творите, трусы, на вас надеялись, что вы тыл защитите, а вы убежали и
оставили их там погибать... Тут еще слышу, что подразделение, где был мой сын вроде
погибло и убитых камазами вывозят... Соседи говорили, что боялись со мной заговорить.
Я была как каменная, даже плакать не могла.. Все думала, что вдруг этим звонком
подставила моего мальчика!
Однако Бог вернул моих мужчин...

ДЕЛА ЖИТЕЙСКИЕ
- В Диди Дигоми была оставленная турбаза советских времен. Еще в начале 90-х беженцы из Цхинвали спонтанно заняли пустующие помещения. Всего примерно 150 семей. Вот так и живем, в так называемом «временном поселении для беженцев» уже более двадцать лет. Пришлось пояса подтянуть, на всем экономить, но с Божьей помощью осилили.
Долгое время готовили пищу на дровах. В продолжении долгих лет у нас месяцами не
было даже света. Представьте, все сто пятьдесят семей считались одним абонентом. И
задолженность одной семьи вызывала автоматическое отключение всех остальных.
Наконец-то нас разделили и каждая семья сама отвечает за свои счета по электричеству.
Лет десять назад нам сделали уличное освещение.
А дома мы своими силами строили, перестраивали, надстраивали... Сами крутились.
Никто не помогал. Это новой волне беженцев после 2008 года стали что-то подбрасывать,
домики строить. Мы же, старые, остались вне игры. Даже хуже того; Бывало, беженцев
выгоняли с занятых помещений. Это происходило тогда, если участком, или помещением
интересовался инвестор. И тут уже с людьми не церемонились. Очередь на квартиру?
Надо было заполнить какие-то документы. А там приходилось такие живые очереди
выстаивать, что не проведи господь! Люди даже на лестнице впритык к друг-другу
сидели. Я просто махнула рукой. Думаю: крыша над головой есть, что-то пристроим и уж
как-нибудь проживем. Выселят, на улице же не оставят, что-то взамен дадут. Вот и живем.
Уже столько пристроили, что даже двора почти не осталось. Но куда денешься? Сыновья
женились и появились девять внуков: пять мальчиков, четыре девочки. Старшему внуку
двадцать три, младшей девочке – два годика.
Участок бывшей турбазы остается в государственном ведении, на балансе министерства
экономики как единый объект. То есть, юридически висим в воздухе. Уже в который раз,
семьи проживающие на территории турбазы, обращались к властям заявлениями
передать участки нам в собственность, но пока все впустую. Почему? Это территория
вокруг офиса центральной избирательной комиссии. Место считается очень престижным.
Зеленая зона, чистый воздух. А какая тут земля плодородная! Мы активно ее
возделываем: овощи, фрукты выращиваем для семьи. Уж слишком лакомый кусочек.
Были попытки нас выселить. Но не вышло, как-то держимся. Если бы еще денежную
компенсацию дали, или жилплощадь предоставили, но пока что об этом и речи нет.
У меня муж и сын ветераны войны, сын так вообще вице полковник, но никаких льгот на
предмет квартиры мы не видели. Заявление-то год назад сын написал. И что? Пришли,
посмотрели, описали, записали, оформили очередную бумажку, а квартиру к Новому
году мы так и не увидели. Не так давно участок турбазы поделили на квадраты и стали
распродавать по частям, предоставляя квартиры проживающим на этих участках. До
нашего участка очередь так и не дошла – началась война в Украине.

Если честно, мне даже не хочется отсюда переезжать. Уже привыкла. Своими руками с
мужем строили. И сыновья тоже. Как все это от души оторвать?!

НЕСГИБАЕМАЯ
Некоторое время я пыталась быть общественной активисткой в
организации женщин-беженок «Согласие». Была в проекте «Женщина – посол мира»,
посвященном международному году женщины, в котором огромное значение
придавалось участию представительниц национальных меньшинств – абхазок и осетинок.
Факт, что, исторически, на Кавказе только женщина могла остановить сражение. Это
заложено в наших традициях. Потом была создана партия беженцев. Там поработала
председателем ревизионной комиссии. Даже в выборах участвовали, но оказалось что
нет смысла. К финишу приходят по заданным директивам.
Знаете, у меня сестра и два брата. Я их много лет не видела. Между нами колючая
проволока. У сыновей друзья в Знаури. У меня там мать осталась. Когда она слегла, брат,
живущий тогда в Ростове, ее увез. Там маму и похоронили. А мне так и не довелось с ней
увидеться. Теперь мечтаю поехать, хоть могилке поклониться, но пока это невозможно.
Вот сыновья и пробирались в Цхинвали, чтобы повидаться с бабушкой и с друзьями. А
когда там знаурские ребята окончание десятилетки отмечали, моего сына Димитрия
забрали на банкет. Оказывается там один пьяный увидел его и начал было: это ведь сын
Гурама? Друзья моего мальчика его сразу осекли: мол, о чьем ты? Да, это сын Гурама и он
наш друг. Когда они к нам приезжали, мы, конечно, стол накрывали. Мой муж бывало,
спрашивал: конфликт еще не исчерпан. Вот не дай Бог, опять начнутся стрельба и
разборки, неужели, мол, вы будете в друг-друга стрелять? Упаси, Бог, дядя Гурам, говорят,
мы даже думать о таком не желаем. А потом ЭТО все же случилось. В августе 2008-го мои
сыновья воевали на одной стороне, те – на другой. И все равно дружеская связь не
исчезла. Знаете почему? Политики спорят, а люди хотят спокойствия и мира.
Мы обязаны сделать выводы из того, что произошло и жить в дружбе. То что
произошло, было большим горем для всех сторон. А то что произошло потом – признак
неумения политиков оперативно и эффективно решать проблемы, которые сами же и
создали. Доказательство тому – судьба Валентины и других беженцев.

Академия Женщин Репортеров Грузии

Gall — Sun, 28 May 2023 09:16:01 GMT

НОВЫЙ ПРОЕКТ ДЛЯ ЖУРНАЛИСТОВ

Women Reporters Academy

Стартует в Грузии в июне, и мы приглашаем к участию. МИД Германии вновь поддержал этот проект, направленный на повышение квалификации журналистов, освещающих темы кризиса, конфликта и миграции. Первое мероприятие в программе - онлайн-встречи с ведущими международными экспертами и журналистами из Великобритании, Южной Африки, Германии и Австрии. Встречи пройдут 20-24 июня. Дальше будет серия мероприятий, о которых организаторы в Грузии - Ассоциация Журналистов ГендерМедиаКавказ - оповестят дополнительно.

АППЛИКАЦИЯ - ЗДЕСЬ

у психолога

Gall — Thu, 03 Nov 2022 15:54:57 GMT

АД И НАДЕЖДА

Кто сам без невроза, пусть первым кинет в меня Фрейда (интернет)

Человек замечает в мире лишь то, что уже несет в себе (Антуан де Сент-Экзюпери)

Лаура-Рамази Мусаева, Чечня, РФ/Норвегия
фото: Гала Петри, Грузия

Иногда мне везет. И я встречаю людей со своей планеты... Есть немало вещей, с которыми впервые в своей жизни я столкнулась здесь, в Норвегии. Впервые увидела северное сияние, впервые услышала такое множество языков мира в одном месте, впервые обратилась за помощью к психологу… Разумеется, поводом для визита к «целителю душ» стали не красоты местной природы и не пестрый интернационал таких же «туристов», как и я. Повод я привезла с собой, повод длиною в две войны.

В назначенный день я пришла в психологический центр. В комнате ожидания стоял небольшой диван. Вспомнив древнюю мудрость об отсутствии правды в ногах, я села. Ждать пришлось недолго: вскоре дверь справа от меня открылась, и из кабинета вышла высокая, стройная, красивая женщина средних лет. Даже очень красивая. Она разительно отличалась от многих норвежек хотя бы тем, что была аккуратно и со вкусом одета. Вещи на ней были выглажены, а руки ухожены. Даже был маникюр, что большая редкость в этих краях. Она протянула мне руку, мягко улыбнулась и представилась: $CUT$

– Карина.

На моем родном языке ее имя означало «находка».

Мы прошли в кабинет, Карина предложила мне сесть в одно из кресел (надо отметить, удивительно удобных). Затем налила нам по чашечке кофе и устроилась в кресле напротив.

У меня появилась возможность рассмотреть ее повнимательнее.

Русые волосы ниже плеч и по-девичьи озорная челка. Чистая белая кожа. Подбородок был чуть тяжеловат, что выдавало в ней скандинавскую кровь, но ничуть ее не портило. Ее светло-карие глаза излучали удивительно теплый свет. Она не улыбалась беспричинно, как многие европейцы. Она улыбалась тогда, когда это было уместно. Улыбаясь, не оголяла зубы. Причем улыбалась больше глазами, нежели ртом. За годы моей журналистской деятельности мне не раз приходилось брать интервью, причем у людей совершенно разных, и я хорошо знаю, что в процессе общения очень малую часть информации респондент передает в словесной форме. Важнее – мимика, жесты, интонация, даже паузы порой бывают красноречивы.

Окна кабинета выходили в сторону моря, на городскую набережную. В ноябре в Норвегии рано темнеет, и Карина включила все лампы, которые были в кабинете. Еще зажгла ароматические свечи. Вся эта уютная обстановка и вид за окном располагали к откровенному разговору.

Карина позвонила переводчику (норвежским я не владела) и, включив телефон на громкую связь, сообщила, что наша беседа началась. Женщина на том конце провода поприветствовала нас, представилась Анной и сразу же сообщила (это является стандартной формулой) о том, что обязуется не разглашать содержание всей нашей дальнейшей беседы. Затем Карина взяла в руки блокнот, ручку и тихим голосом попросила рассказать о себе.

Это было непривычно для меня: сидеть в роли респондента и отвечать на вопросы, ведь в силу своей профессии это я всегда задавала вопросы, я записывала ответы и в блокнот, и на диктофон. Я слушала людей и писала об их судьбах. И вдруг я поменялась ролями с героями своих очерков.

Мне хотелось ей рассказать всё и в тоже время ничего. Всё – потому что мне нужна была помощь, ничего – потому что это противоречило моему горскому воспитанию.

Психолог заметила мою растерянность и пришла на помощь:

– Ты не хочешь со мной говорить?

– Нет, Карина, дело в другом. Я уже довольно долго одна в вашей стране, и порой мне кажется, что я разучилась разговаривать. У меня нет здесь собеседников, даже кота нет. Мне удобнее писать, чем говорить.

– Хорошо, Рамази, тогда пиши дома, а когда будешь приходить на встречу, будем читать.

На том и порешили. Дома я буду писать, а на встрече – читать.

Никогда не занималась эпистолярным жанром. Но точно знала, что письма начинаются со слов приветствия и фразы "во первых строках своего письма..." Эти две фразы я примеряла к своему изложению, как одежду в примерочной в магазине, и так, и этак, но они никак не подходили, как не подходит шляпка викторианской эпохи к аляпистой футболке с надписью «Чикаго Буллс». И поэтому я начала свою "Одиссею" по-кошачьи: ни здарасти, ни дасидани.

…Карина, у меня на родине был кот: мудрец на четырех лапах с пушистой шерстью дымчатого цвета. Оказавшись здесь, в Норвегии, чтобы не сойти с ума, я писала ему письма. Потом ходила к морю и бросала их в него. Теперь есть ты, и я пишу тебе. К морю больше не хожу, мы с ним в ссоре, поэтому письма я сжигаю. Они горят быстро и ярко, как новогодние бенгальские огни, образуя из пепла разные фигурки. В каких-то местах на пепле отчетливо бывают видны некоторые слова. На вчерашнем сожжённом письме была видна целая фраза:

"Люди не должны быть идеальными. Люди должны быть людьми". А на сегодняшнем сожжённом письме, как революционный лозунг: «Свобода! Чечня! Карина!".

Несколько дней назад я смогла уснуть. Даже успела увидеть сон. Приснился мой кот Марсик, который сказал: "Расслабься, Человек! Если даже не было бы войны, тебе было бы что рассказать Карине".

Карина, моя жизнь разделилась на ДО и ПОСЛЕ, и всё начинается со слов "однажды" и "когда-то". Так вот, когда-то у меня была мечта и, самое главное, были друзья и Бабушка-подружка. Я у них училась мыслить, держать осанку, своевременно совершать молитву, а после, перебирая четки, еще долго с Бабулечкой моей благодарить Всевышнего и просить блага в обоих мирах для родных и близких. А также верить в любовь с первого взгляда. Никогда не позволять маленькой ссоре испортить большую дружбу. Улыбаться, когда отвечаю на телефонный звонок, ибо позвонивший заметит это по моему голосу.

Училась у них в скромности в еде и в прочих желаниях, присущих человеку, жившему в смутное время 90-х. Училась не проклинать время, а любить его. Друзья учили меня поднимать паруса, когда невозможно было изменить ветер.

В то время - время, которому были даны все грязные эпитеты, мы жили взахлеб, без полумер. Мы вели беседы, которые нас спасали от психических болезней и умственных застоев. Мы так иговорили, когда собирались: "МЫ СОБРАЛИСЬ НА ВЕЛИКИЕ ХАБАРЫ". (Хаба́р – (чеч.) разговор, беседа.)

Однажды на мой e-mail поступил спам, некая тантра-тотем, в одном из пунктов которого говорилось: "Возьми себе в супруги того, с кем тебе всегда есть о чем поговорить. Когда станешь старше, его/её способность к общению будет так же важна, как и всё остальное".

Видимо, задушевные хабары – необходимая физиологическая потребность людей. Ибо наши хабары учили меня всему тому, что я сейчас умею и имею. Имею друзей, которые разъехались по всему миру. Умею любить их в памяти своей.

Помню, как мы слонялись по разбитому городу... Некуда было пойти, а у многих даже пригласить некуда было – дома наши превратились в причудливые развалины... Мы тогда были вместе: юные, безгранично обаятельные, шикарно остроумные, в меру воспитанные и упитанные дурочки. И всем почему-то казалось, что мы приятельницы Карлсона и живем на крыше. И они были правы, ведь мы, действительно, были выше, дальше и быстрее всех. А в прошлом даже были и комсомолками.

– Ну, что тебе еще рассказать, Карина?

– Расскажи о своей работе.

– Не думаю, что тебе это будет интересно.

– Нет, нет, Рамази, мне все интересно, ведь передо мной сидит неизвестная и интересная планета. Пожалуйста, продолжай.

У меня два имени. При знакомстве люди сразу обращаются ко мне по первому имени, но Карина, к моему приятному удивлению, выбрала мое второе имя. Имя, которым меня называют только очень близкие и родные люди. Я хотела остановиться, потому что, чтобы я ни говорила, всё упиралось в войну. Я не люблю говорить о ней. Кто-то может, а я – нет. Но война так уперлась в меня, что стала несущей конструкцией всей моей жизни.

Психолог улыбнулась и тихим голосом, почти неслышным, попросила продолжить мой рассказ.

Было у меня две работы. Одна в университете, где были студенты. Студенты как студенты – умные, целеустремленные, воспитанные, а также и не умные, не целеустремленные и даже элементарно не воспитанные. Ну, да ладно, на то они и студенты, чтобы быть разными.

А на другой работе у меня было самое любимое дело – кинодокументалистика. Сценарий, съемки, монтаж, запись звука... После работы по дороге домой в машине звучало музыкальное радио "Милицейская волна", на котором всегда после новостей, какими бы они ни были, передавали курсы валют.

Но всё это было на родине. Просто было... А здесь я одна. Совсем одна. Всегда одна. Я сюда с собой взяла себя. У меня есть Я. Моё Я, как стойкий оловянный солдатик из детской сказки – сгорел, но не сдался. Я на краю земли... Эту страну омывают три самых холодных моря, а дальше океан, который гонит по миру холодные ветра и черные тучи.

Здесь идут ледяные дожди, по силе и ярости которые можно сравнить со шквальным огнем российской армии по чеченским мирным селениям. Они идут с такой силой, будто хотят убить тебя. Часто дожди спорят с ветрами, которые их гонят, и тогда нет спасения – промокаешь насквозь.

Карина, у меня на Родине высокие горы, которые зубчатой короной обрамляют небо, и, наверное, поэтому наше небо не казалось мне огромным. Но оно всегда было звездным и лунным. По нашему небу можно учить астрономию. А здесь оно огромное и всегда серое. Только месяц назад я увидела Луну, больше похожую на порванный блин, и была с ней рядом одинокая блеклая звезда. Для меня, кавказкой женщины, странно видеть огромное

безжизненное небо. В то время, как наш кавказский звездный небосвод отражается в небольших озерах и родниках. И идущему в ночи путнику кажется, что он идет по небу.

Но Всевышний, как бы бонусом, в зимний период украшает хмурое норвежское небо северным сиянием. Все звезды и светила небесные одеваются в самые красивые одежды и едут к Авроре в Норвегию, играть свадьбу на всё небо. На улицах, всегда мокрых от дождя, люди улыбаются друг другу. Их приветливые улыбки похожи на солнечные зайчики. Они и сами как кусочки солнца – светлые и теплые.

Еще я тут хожу в школу, где учителя говорят на норвежском, а ученики – на всех языках мира, кроме мне понятных чеченского и русского. Видимо, вавилонское столпотворение было чем-то вроде нашего класса. О том, что учебный процесс обещает быть нескучным, я начала догадываться с самого первого дня: ученики были разных возрастов и наций. Меня посадили между двумя мужчинами – с одной стороны сидел беженец из Эритреи по имени Куй, а с другой стороны таиландец – Муй. Сидя между этими двумя "викингами", я внимательно слушала учительницу, которая что-то говорила на норвежском языке. На языке, который я доселе никогда не слышала.

Учительница (по-норвежски «ларер») вела урок очень спокойно, всегда улыбалась и объясняла все очень спокойно, мягко и терпеливо. Она из той категории женщин, у которых процесс старения словно останавливается на отметке «60 лет». Даже когда им будет 100 лет, они будут выглядеть на 60.

Товарищ ларер хорошо рисовала и пела. Методика преподавания языка здесь предполагает разные вариации, одна из них – коллективное пение на изучаемом, то есть норвежском, языке. Всем раздают листы с текстом песни, ставят нас в круг, включают запись песни – иииии.... Чунга-Чанга, песенку поем! Такой жизнерадостной какофонии я никогда не слышала.

Представители Эритреи крепко держали в руках лист с текстом песни «Optimist» норвежского певца Jahn Teigen, очень внимательно рассматривая его. При этом трубочкой выпячивали губы и тихо мычали. А их пятые точки, в отрыве от их губ и самой музыки, раскачивались в ритме африканских этнических танцев. Представители Таиланда и Китая жались друг к другу и общими усилиями старались из своих не приспособленных к европейским звукам гортаней вытянуть хоть какой-то звук. Арабы, афганцы и пакистанцы держали в руках лист с текстом песни как что-то харамное (запретное). Стараясь выйти из этого музыкального срама, смотрели исподлобья на всех и вся, и даже друг на друга, затем опускали головы и выкрикивали отдельные слова, как боевой клич.

Представительница необъятной России и маленькой непокорной Чечни, то есть Я, всеми силами сопротивлялась этой звуковой анархии. Я молчала, но товарищ ларер сделала замечание, сказав, что молчать нельзя и нужно петь как поется. Ну, раз можно петь как поется, то отчего бы и не спеть... Я взяла в руки лист с текстом песни так, словно это боевое знамя Красной Армии, которая всех сильнее, и под мелодию песни начала «петь» нецензурные слова на русском языке. Иногда, для пущей вариации и аранжировки, выкрикивая матерные слова на чеченском языке.

По окончании нашей "дискотеки" учительница почему-то больше всех похвалила меня. «Наверное, сказалось мое первое высшее музыкальное образование», – польстила я себе. Всё бы ничего, но вот после перемены, когда мы продолжили петь нашу Чунга-Чангу, весь класс начал петь:"Топтай мать, тоооптай мааать".

А еще, Карина, из окон нашей школы была видна небольшая каменная гора. Во время перемен между уроками я любила смотреть на неё, дорисовывая вершины и объемы в своем сознании. В моих изобразительных фантазиях она рисовалась совсем как кавказская – высокая и лесистая. Пожалуй, это было самое приятное в этой школе: окно, за которым был кусочек моей Родины. Пусть и мысленно рисованный, но все же родной.

В человеке я люблю свет. Толщина свечи меня не волнует. Пламя скажет мне, хороша ли свеча. «Цитадель», Антуан де Сент-Экзюпери

Мне каждый день звонят мои родные, близкие, друзья, знакомые… Каждому из них благодарна за то, что дарят мне свое время. Но еще важнее, когда не по телефону, а вживую кто-то, как до появление мобильной связи, спрашивает у тебя: "Как прошел твой день?" Простой вопрос, а как непросто звучит в чужой стране. Единственный человек, кто задает мне этот вопрос, это Карина. Каждая наша встреча начинается именно так:

– Рамази, как прошел твой день?

Этот вопрос для меня звучит как новогоднее поздравление, как пожелание счастья в день рождения. Мои дни, как куриные яйца, похожи друг на друга. Но этот вопрос, задаваемый Кариной, помогает мне найти пять отличий, как в компьютерной игре "найти отличия".

До знакомства с Кариной для меня дождь шел одинаково громко, сильно, мощно и неприятно. Теперь я научилась различать ритм дождя, поскольку надо отвечать на вопрос Карины. Вчера он шел, как из установки "Град". Частота и масштабы "обстрела" только усиливали желание укрыться пледом и запоем пить чай. Сегодня дождь идет мелкой барабанной дробью. В квартире, в которой я живу, окна большие, почти на всю стену. И вся красота дождя видна очень хорошо. Он стучится в мое окно, будто хочет передать голосовое сообщение то ли от Карины, то ли от Марсика, то ли от грозненского дождя. Бьется в окно, а потом затейливыми струйками в виде рун стекает по стеклу. Так и хотел, чтобы я разгадала его послание.

Время в Норвегии в ритме двух тактов: день-ночь. Полгода – день, полгода – ночь. Здесь всё происходит очень медленно. Даже не знаю зачем им часы, когда время всего лишь на два такта.

Помню, как во время войны время шло в такт налетам авиации: один самолет-разведчик назад, два штурмовика вперед.

"Сколько времени прошло с тех пор, как ваш ребенок получил ранение?

«Точно не помню. Но за это время наши соседи успели похоронить своих соседей".

От этого измененного сознания времени в этой стране – постоянные флешбэки, депривация сна, депривация пищи. Карина, в моем народе детей учат по принципу: не поддержишь себя – уронишь другого. Я держусь!

В один из осенних дней я сидела в вестибюле школы: занятия закончились, и я ждала, когда на улице перестанет хлестать дождь, чтобы пешком отправиться домой. Норвежские города, как правило, небольшие, часто больше похожи на наши районные центры, только в скандинавском стиле. Сидя в вестибюле, я наблюдала за тем, как пустеет здание школы до завтрашнего дня… Школьники, какого бы возраста они ни были, после звонка с урока впадают в детство и так же, как когда-то в детстве, бегут из школы, толкаясь у выхода и громко разговаривая. Такие же ранцы за спиной, всегда что-то жуют.

И вдруг ко мне подошла молодая женщина среднего роста и присела на стул рядом со мной. Беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что она не норвежка, да и вообще, скорее всего, не представительница европейских народов. В ее внешности было что-то восточное. И когда она заговорила со мной – к моему немалому удивлению – на вполне приличном русском языке, слишком мягкое произношение буквы «л» только подтвердило мои догадки. Произнеся несколько общих фраз о погоде, моя визави представилась:

– Меня зовут Каира. Я из Ирака. Моя мама была русской, работала преподавателем русского языка и литературы в Ираке. Папа был работником МИДа. А я танцовщица. Точнее была.

– Почему была? Меня зовут Лаура.

Она показала искалеченные пальцы руки и постучала по ноге, давая понять, что и с ногой проблема.

– Я шла по коридору и, проходя мимо вашего класса услышала, как ты поешь.

И тут Каира звонко рассмеялась, оголяя удивительно белые и ровные зубы. Толкнула меня по-дружески в плечо и сказала:

– Даже не знала, что можно так музыкально импровизировать русским матом. Я поняла, что ты профессиональный музыкант.

– Да, когда-то была и музыкантом тоже.

Я хотела уже встать, чтобы уйти, хотя дождь и не закончился, но она удержала меня, взяв за руку. И спросила:

- Скучаешь по родине?

Я не ответила. Не могу я говорить так просто с незнакомыми людьми, тем более на такую щемящую тему. Но ей, видимо, надо было высказаться о своем Аде. Да, именно об Аде.

Помню, как мой однокурсник, после первой войны, при случайной встрече со мной на телевидении сказал: «Лаура, мы все в Аду. Он у всех у нас разный. И даже когда закончится война, каждый из нас будет скучать по своему Аду. Мой Ад сделан из Свободы. Или Свобода сделана из Ада. Не знаю, что из них первично».

Арабка, будто подслушав наш разговор с однокурсником в 1996 году, продолжила:

– У меня есть Ад. У каждого, кто прошел через войну, есть свой Ад.

Я, чтобы любезно закончить этот разговор, начала говорить какие-то пустые фразы, типа, что все впереди, не надо отчаиваться и т.д., но моя собеседница горько усмехнулась и продолжила:

– Что, кроме Ада, может быть у меня, у меня, потерявшей возможность быть танцовщицей? Что, кроме Ада, может быть у меня, нуждающейся всё время в чьей-то физической помощи? Мое тело в некрасивых шрамах, мне было стыдно выйти замуж.

Молодая арабка держала меня за руку, как самую близкую подругу, и из ее невероятно красивых черных глаз тихо падали слезы. Так плачут люди, у которых болит душа. Какую-то часть своего монолога она вела на арабском языке, потом переключалась на русский. Я не переспрашивала. Ведь она, как и мой однокурсник, была права. У каждого из нас свой Ад.

– Мой Ад, – сказала Каира очень тихим голосом, – Ад, который приютил меня и научил выживать. Я в этом Аду была как ницшеанский Заратустра, славящий Бога своими песнями и танцами. В моем Аду не было религии, только вера, была только ВЕРА. (Слово «вера» Каира произнесла, как клятву). Просто вера, Лаура. Вера, которой не нужна религия. Вера, которой могла позавидовать любая религия. Религия ничто без веры. Вера есть синоним жизни.

Она нервно сцепила покалеченные пальцы в замок и продолжила под ритм дождя:

– Мой Ад... Я жила в нем много лет. Он не был похож на Ад Данте Алигьери. Мой Ад не был похож и на описания батюшек. В моем Аду не было взрывов и огней. В нем было уютно, как некогда в нашем доме до попадания в него бомбы. Там было тепло, и никто не видел меня. Я в нем была сама, и сама себе, и сама для себя. Мой Ад возвращал мне всё: мое пластичное тело, погибших родителей, довоенный Ирак...

Она ненадолго замолчала, но при этом не переставала сжимать мою руку, не давая мне встать со стула. И неожиданно громко, пытаясь перекричать усилившийся дождь и штормовой ветер, продолжила:

– Я не люблю надежду! Убивает не злость и любовь. Убивает НАДЕЖДА!

Слово «надежда» она произнесла с таким презрением и даже ненавистью...

– Ты знаешь, Лаура, много лет назад врачи мне внушили надежду, что в 25 лет я буду вновь танцевать. До 25 лет я мысленно танцевала... И ни на что другое не отвлекалась. Меня не отпускала надежда, и я жила ею. Но в 25 лет чудо не произошло, врачебная сказка оказалась просто сказкой. Чуда не произошло ни в 30, ни в 35 лет. НАДЕЖДА плюнула и ушла в другой угол Ада. Мой Ад был в ритме танго. В моем Аду было другое измерение. Он больше был похож на картины Шемякина и алгебру. И никто, никто не мог меня вызволить из него. Не получалось у них. Ровно год назад пришло ОНО и вытащила меня из него. Ну, этот есенинский Черный человек меня предупреждал, он не пускал меня и говорил, что не пустит обратно. Лаура, ты читала «Черного человека» Есенина?

Я прочитала ей отрывок:

«... Черный человек

Глядит на меня в упор.

И глаза покрываются

Голубой блевотой.

Словно хочет сказать мне,

Что я жулик и вор,

Так бесстыдно и нагло

Обокравший кого-то...»

Каира похлопала мне и сделала комплимент, сказав, что очень приятно общаться с образованным и начитанным человеком. Мне очень хотелось уйти, но она держала меня за руку и не пускала:

– Оно было сильнее меня и моего Ада. Оно, как весна, пришло ко мне и унесло меня туда, где я не смогу без этого быть.

Я хотела спросить, что это - ОНО, но поняла, что это её секрет в секрете и не спросила.

– Оно вытащила меня из Ада и бросила, как пустой стаканчик от мороженого. Дорогу в мой Ад занесло мирским, я не могу её найти, чтобы вернуться. Я не знаю, где я. Я потеряла свой адрес. ОНО не возвращается ко мне. Оно молчит. И в этом молчании есть надежда, которая убивает меня.

Моя незнакомая собеседница по имени Каира замолчала. И слезы больше не шли из её глаз. Мы еще немного посидели, помолчали и пошли к выходу. На улице расстались так, как будто и не разговаривали: она пошла в сторону автобусной остановки, а я – к городской набережной.

Дождь перестал идти, и выглянуло октябрьское солнце. Оно светило мне прямо в глаза, стараясь выжечь весь негатив. С моря дул не сильный, но ледяной ветер. Небольшими стайками летали чайки – самые наглые "жители" Норвегии. Они не боятся людей и совсем не похожи на птиц. И кричат они с неба благим матом. Даже не знаю, почему нередко поэтизируют крик чайки. Всевышний создал Норвегию очень красивой: горы, фьорды, моря, много вкусной и разной рыбы, красивые, честные и добрые люди. Но чтобы совсем не была идеальной, - поселил чаек с их душераздирающими криками.

Вечером написала Карине письмо... Потом сожгла его. На уцелевших от огня местах видны были слова: «Ад, сделанный из Свободы!», «Ад, который приютил меня и научил выживать», «Вера – синоним жизни», «Мой Ад был в ритме танго», «Дорогу в мой Ад занесло мирским»…

Осенью в этой стране день становится совсем коротеньким, темнеет очень рано. Я заварила чай и присела к окну, за которым виднелась вечерняя Норвегия: разноцветные двухэтажные деревянные дома, в каждом окне горит светильник. Ставить в окне светильники – древняя традиция. Когда рыбаки уходили в море, их жены зажигали свечи в окне. И видя свет в окне, рыбаки понимали, что в их домах все хорошо и можно дальше рыбачить. Но если гасла свеча – беда.

Пусть всегда горит свет, в окнах тех, кто нам дорог

Ночь, деревянные дома, свет – появляется ощущение, что ты угодил в одну из сказок Ганса Христиана Андерсена... Но утром будет новый день, который ничем не похож ни на одну из сказок мира. Ты в чужой стране, одна, и в зрелом возрасте учишься заново постигать жизнь – непривычную, неизвестную…

Будут новые истории для Карины и для вас, мои Друзья.

И пусть наша вера будет сильнее наших страхов

Увидеть Париж

Gall — Sun, 07 Nov 2021 16:03:52 GMT

УВИДЕТЬ ПАРИЖ - И ВЫЖИТЬ
записки езидского «азюлянта»

Теймураз Ша, Грузия

Я узнал про этот город, когда мне было 12-13 лет. Это было, наверное, в 1992-93-м. По телевизору шел тогда еще новый фильм «Увидеть Париж и умереть…» и мы с нашими соседями, собравшись около телевизора «Чайка», смотрели его, когда давали свет. Был переворот, продуктов не хватало, в стране творилось что-то непонятное, шла война. Меня это тогда особо не волновало, хотя приходилось стоять в очереди за грузинским хлебом. Пекарни закрывались, открывались новые, то далеко, то близко. Свет стал уходить чаще. Вскоре перекрыли и газ. Не говоря уже об отоплении, которое оказалось грудой металла под подоконниками наших квартир. А Париж все равно жил во мне и грел изнутри. Каждое утро я просыпался с мечтой, что когда-нибудь я покорю этот город, поброжу по Елисейским полям, увижу Джоконду, которая расскажет мне свою историю, и я буду самым счастливым во вселенной. Меня зовут Отар Садоев, мне неполных 33 года и я из Тбилиси.

После развала Союза в Грузии мало что произошло хорошего. Гражданская война принесла не только голод, нищету и страх, но повлекла за собой и новые войны. В стране было безвластие. В 1995 вернулся Эдуард Шеварднадзе. Я, правда, абсолютно не знаю, кем он был раньше, во время коммунистов, но народ радовался его приходу. Мне было тогда 15. Вместе с ним в стране сменилась и валюта. Обесцененные купоны заменили лари, и первые годы в народе жила надежда освобождения и экономического роста. Но повсюду продолжались грабеж и мародёрство, убийства были обычным явлением. Все больше молодых становились наркоманами, ворами, попадали в тюрьмы. Все больше было несчастных и поломанных судеб. Все слушали какой-то рэп и отвратительный шансон. Все ходили в черном, модно было надевать большие кожаные куртки, завязывать головы банданами, отпускать бороду, делать татуировки и т.д.

Мне было 16 лет, когда я бросил школу. Я ушел из 9-ого класса, т.к. смысла продолжать учебу не было. Я родился в традиционной езидской семье. Все мои родственники тоже езиды, и в 90-х среди нашего окружения никто не получал высшего образования. Это было нормальным, даже более приемлемым. Папа устроил меня в сапожный цех. Тогда почти все мои двоюродные братья работали кто сапожником, кто закройщиком. Цех был в «Африке», на улице «Каиро» (наверное, ул. Каирская и легла в основу названия этого района). Я выходил из дому в 7 утра, часто добирался до работы пешком. Запах клея «десмакола» был отвратительным, но приходилось выносить. Мне везло, я получал 14 лари в неделю (сегодня 14 лари – это 7 евро), 10 лари давал родителям, а 4 оставлял себе на «карманные расходы».
В 17 лет на дне рождения своей одной одноклассницы я познакомился с Ланой. Она была её двоюродной сестрой. Лана была среднего роста. К моему счастью, без вылизанной челки, без усов и абсолютно не накрашенной. В первый же день знакомства в её ярких медовых глазах я увидел что-то невероятное. Мы с ней часто виделись после того. Я приходил к корпусу, где она жила. По вечерам после работы, надушившись «Шипром», я бежал к ней на свидание. Она почти всегда была в свободной зеленой ветровке, часто с бадминтонными ракетками, чтобы мать ничего не заподозрила. Лана была ассирийкой, к тому же единственной дочкой. Папа у неё эмигрировал в Канаду, а сама она жила с мамой и бабушкой. Телефона у неё не было, так же как и у меня. Зато мы часто передавали друг другу письма через знакомых, либо оставляли их скомканными в дырочке лавочки. Если мы не виделись больше двух дней, на душе начинал нарастать камень, а в горле застревал ком. Лана всегда читала. Постоянно одалживала книги. Самые разные, самые интересные и поучительные. И особенно про Париж, про Францию, учила правильно произносить французские выражения, часто встречавшиеся в романах.

В 18 лет мы впервые вышли погулять «в город». Мы вышли из метро на станции «Авлабар» и пошли вниз вдоль плачущей горы. Потом каким-то образом набрели на старую часть города. Мы долго и молча смотрели на крепость, которая огибала весь город.
Это было нашей последней встречей. Никаких слез, абсолютно. Я сказал ей, что мама мне нашла невесту. А на ней не смогу жениться, т.к. моя семья её не примет, потому что она ассирийка, ее «честь и имя» её будут испорчены. Она ничего не ответила. Ничто на её лице не двинулось. Мы вернулись в наш район. На прощанье я обнял её за плечи, она никак не ответила.

Через месяц я был обручен с Асмар. Я не знал и не видел её до этого, хотя она была дочерью моей двоюродной тети. Она была низкой, с немного длинным носом, широким лбом, с волнистыми и тогда еще некрашеными волосами, немного сутулая и понурая. Еще через два месяца нам сыграли свадьбу. Мне было 18, Асмар – 17. Был 1998 год, все еще ужасно было с рабочими местами, с положением в стране. Я к тому времени открыл маленький сапожный цех, а недалеко от дома поставил ларек с газированными соками. Папа работал таксистом, что было страшно тогда, но мама считала, что нужно копить… Тем более у него было больное сердце. Мы жили в абсолютном достатке, мама все время была дома, постоянно висела на телефоне, «тайком» торговала золотом, как будто кто-то её мог тогда поймать. К тому времени моя сестра Гуля, которая была замужем и у которой был годовалый сын, решилась перебраться жить во Францию, т.к. Германию для мигрантов из Грузии «закрыли», а семья её бедствовала. Её муж Мераб был довольно ленивым. Он хотел бы всю жизнь жить на пособии. Вот они и перебрались в город Лиль. При переходе границы Германии с Австрией, из-за небрежности Гуля опоздала на такси и у нее отобрали ребенка. 10 дней она просидела в карцере одна, не видя сына. Муж ждал её каждый день по ту сторону. Маленький Ника находился в Доме ребенка.

Мы с Асмар, бывало, лежали ночью и думали, смогли бы мы жить в Европе, оставив все, что у нас было, маму и папу. Уехать в никуда, не зная языка, менталитета. Асмар молчала, никогда не говорила своего мнения по этому поводу. А я часто думал, что с Ланой я бы, наверное, был готов на все, а тут…
Мама моя этого слишком хотела. Её даже не остановила история с Гулей. Она всю жизнь была алчной, считала, что в Европе я стану миллионером, буду высылать ей кучу денег, технику. Её останавливало одно. Она думала, что Асмар бездетна, т.к. не может забеременеть на протяжении полугода. Она все старалась выждать еще немного, а потом развести меня и привести мне новую, а может, и холостым отправить в Европу.
В декабре 1998 Асмар сказала, что она беременна. Маме нужно было только это. Она говорила, что мы «должны успеть, пока срок не превысит 3-х месяцев, чтобы живот не был заметен, а то потом бандажом придется скрывать». В феврале 1999 мы с Асмар получили визу в Чехию, как представители какого-то танцевального ансамбля. 16 февраля мы уже были в Праге. В аэропорту прождали 6 часов нашего сопровождающего. Асмар болела, у неё был токсикоз и жар. По всей Чехии лежал снег, морозило. На машине нас довезли до местечка Шибанов, оно находилось в 14 км от границы с Германией. При выходе сопровождающий попросил еще 100 долларов, кроме полагаемых ему 620 долларов. Я отказывался платить ему, он шлепнул меня по лицу… перед женой. Я смотрел на него и не чувствовал себя. В тот момент мне захотелось зарыдать. Асмар достала 100 долларов и протянула ему. Взяв сумку, она пошла по направлению леса, как ранее объяснил нам этот мужчина. Я стоял, как вкопанный. Машина уехала. Снег был по икры.

У нас было четыре сумки. Три я нес в руках и на шее, одну – Асмар. Через полчаса, уже глубоко в чаще, Асмар начало рвать. Её пальцы рук были синие. У одного сапога отклеилась подошва. Я, не знаю почему, чувствовал себя виноватым. Мы продолжали путь. На деревьях, как научил нас сопровождающий, были красные точки, именно по ним мы должны были идти до границы Германии. Через 9 часов на рассвете мы попали на открытое шоссе. Тут было неважно, в каком направлении идти, мы просто шагали вдоль. Асмар периодически рвало, едва она чувствовала запах еды или съедала что-либо. Иногда, задумавшись, не могу представить, как она выдержала 9 часов ходьбы по лесу в холоде и снегу, с сумкой, беременная, с рвотой каждые полчаса. Но она смогла. Когда мы добрались до ближайшего кафе и купили себе что-нибудь поесть, пришло время «стереть след прошлого». Мы, как и все мигранты, должны были разорвать свои паспорта и смыть их в унитаз, чтобы потом при обыске их не обнаружили.

В городе Шёнзее (в этом немецком городке, по-моему, был самый большой супермаркет, который я когда-либо видел к тому времени) нас встретил двоюродный брат моего старого друга Онник. В Тбилиси он жил где-то на Элия, работал продавцом мороженного. В 1998 он переехал в Германию и занялся перевозом людей из Тбилиси в любую точку Европы. Мы сели к нему в обшарпанный «Опель», в котором стоял запах освежителя воздуха. Асмар из-за этого несколько раз вырвало. Он довез нас до города Саарбрюкен, купил нам билеты до города Мец, где мы должны были пересесть на электричку до Парижа, получил свои заслуженные 360 долларов и смылся.

20 февраля мы приехали в Париж, на станцию Гар-дю-Нор (Северный вокзал), которая была огромной наземной гаванью, где можно было увидеть людей любого происхождения, кроме французского. Абсолютно внезапно я осознал, что моя нога вступила в город, о котором я мечтал с 13 лет, о котором читал, который хотел покорить. Но он мне показался не таким, как в романах. Изнутри я себя успокаивал самыми хорошими ожиданиями, вспоминал, как Лана учила меня правильно выговаривать слова по-французски. Асмар, как всегда, молча шла впереди, как будто знала куда. У нас осталось 2 сумки, т.к. по дороге мы повыкидывали наши вещи. В Гар-дю-Норе нас встретил Алик, двоюродный брат Асмар. Я видел его впервые, он был черным, высоким, крупным, в очках и с мокрой челкой. Эту отвратительную привычку вылизывать челку гелем он принес в Париж из Тбилиси. Говорят, он сидел в Грузии за изнасилование ребенка, но его родители дали большие взятки и сразу же вывезли его в Европу. Асмар рассказывала, что у Алика был гепатит.

Мы сели в машину. Он начал рассказывать про бесплатные «пайки», про то, как легко жить «в дармовую», как можно легко украсть из кармана кошелек, либо сорвать сумку. Эти рассказы доставляли ему удовольствие. Его глаза так и горели. Асмар все это мало интересовало. Она лишь с упреком спросила, зачем нужно было при гепатите делать еще одного ребенка, когда есть уже двое. Он ничего не ответил. Алик был не самым лучшим человеком. Мне всегда не нравились его глаза, какой-то больно хитрый взгляд бросал он, слишком гордым был и считал, что это хорошо. Через 20-25 минут мы добрались до гостиницы, где он жил. Как он объяснил – это 4-ая зона Парижа. Я никогда не слышал про деления Парижа, но это зона выглядела отвратительно. Повсюду ходили негры, индусы, арабы, китайцы и все-все, кого ветром или бурей принесло сюда. Люди ходили по грязным улицам, на которых сугробами лежал мусор, плевались, в ста метрах от нас кто-то, прямо на улице, писал на «газон». В душе я успокаивал себя, что все это временно, что скоро я увижу Эйфелеву башню, возможно меня поселят недалеко от неё, я буду гулять с Асмар и моим будущим ребенком по Елисейским полям, мы будем пить горячий шоколад, посещать музеи, обязательно сходим на Монмарт и наша жизнь будет полна красоты, той, которой не хватало мне в Тбилиси.

Мы вынесли свои вещи в гостиницу. Заранее Алик договорился на «ресепсионе», что мы – родственники, пробудем у него не больше 2 дней, после чего отправимся в Лион. Алику, как «азюлянту» (азюль – статус беженца в Европе), запрещалось принимать гостей на ночлег и т.д. Алик жил в одной комнатке площадью 6 кв. м. с крошечным балконом, еще более крошечной ванной. Машина, оказывается, была не его, он её одолжил у старого друга. В комнате жило четыре человека: он с женой Лианой и их двое детей: Давид и Шало. Там же стояла одна двухспалка и одна детская кроватка. Был вечер, мы поужинали, и Лиана расстелила мне и Алику на полу мешки. Беременные жены спали на кровати.

Это была сама жуткая ночь. По дыханию и периодическим всхлипам можно было понять, что Асмар не спала. Я тоже всю ночь не смог уснуть. Мы укрывались куртками. Алик храпел. Иногда локтем ударял меня в спину, якобы отгоняя, хотя я и так лежал далеко от него. Всю ночь я пролежал с закрытыми глазами, стараясь уснуть. Вспоминал Лану, маму, на которую был зол, Гулю, с которой все детство мы пробегали в ловитках и жмурках. Вспоминал свою комнату, у входа которой мы до 17 лет с Гулей отмечали наш рост, чиркая рамы дверей, разрисованные стены, альбом, в котором я оставил свое последнюю запись перед выездом «Я найду свой дом»… и опять Лану. Её медовые, большие, яркие глаза. Я немного задремал.
Я проснулся от удара Алика коленом в копчик. Я так и не разобрал, спал он тогда, или нарочно пнул, но было неприятно. Именно этот пинок отпечатался во мне, как первое, за что я невзлюбил Алика. Этим утром мы позавтракали. У Алика было 4 чашки, остальные две были использованные консервные банки. Мы пили пакетиковый чай с горьким привкусом, без сахара. Пить из консервной банки было неудобно, к тому же хлеб-багет (длинный французский батон) был необычным после лаваша. Плавленый сыр какими-то странными дольками лежал в круглой упаковке, масло было, как в самолете, в маленьких пластиковых упаковках. Маленькие и круглые помидоры, которых на Западе называли «чили»; маленькие маринованные огурцы, которых назвали «пикули»; крупные яйца были похожи привкусом на губку; сметана и йогурты (рекламная мечта тогдашней Грузии). Все-все, что я видел на столе, было крайне дико и ново для меня. Я и представления не мог иметь, что в Париже, в одном из самых красивых и важных городов на свете, люди покупают воду бутылками. Как?

После завтрака Алик предложил нам посмотреть город. Я ждал этого всю жизнь. У меня даже вспотели ладони. Асмар достала из сумки другую обувь, взяла с собой нашу барсетку, и мы пошли в город. До станции метро было шагать около 5-7 минут. Улицы были все еще грязными, и даже больше. За ночь никто не убрал их. У входа в метро стоял киоск, который был взломан ночью. Вокруг него ходила рассеянная черная женщина, которая вытирала слезы огромными ладонями. Полиция окружила киоск желтой лентой, делала фотографии. Вход в метро был не менее грязным. Повсюду валялся мусор, пыль, въевшаяся пыль, грязь, серый цвет. Люди ходили, толкались, ругались матом, несколько негритянок в повязках на голове плевались друг в друга, показывали странные жесты. Арабские девочки в хиджабах нагло курили, их издалека ругали мальчики арабы, на что девочки им показывали средний палец. Вдруг мы остановились у турникетов. Я полез за своим бумажником, чтобы достать франки, которые я купил в Меце. Алик ехидно посмотрел на меня и спросил: «Слишком богатый»? Я не совсем понял, в чем было дело. Вдруг одна взрослая китаянка пропустила свой билет. Алик пролез сквозь турникет и удержал одну из дверей калитки. Я посмотрел вокруг, смотрит ли кто, и увидел за собой толпу негров, которые роем двинулись в очередь за нами. Я перепрыгнул турникет, пролез через открытую дверь калитки. И вдруг спросил себя, а как будет проходить Асмар. За это время Лиана с пятимесячным животом уже пролезала снизу. Асмар тоже мигом прошмыгнула. Несмотря на то, что для Грузии 90-ых проводить «левый свет» или стирать полиэтиленовые пакеты было нормой, так нагло пролезать в метро все же было не по себе.

Алик сказал, что если нас поймают контролёры внутри, надо говорить, что мы две разные семьи и то, что мы «азюлянты». Он протянул мне поддельную справку с мокрой печатью на имя Шамоева Котэ и Шамоевой Гули (в этот момент я так заскучал по Гуле, по её малышу). Алик сказал, чтобы о последствиях мы не переживали. Штраф придет на гостиницу, где проживал тогда Алик, там же когда-то жила эта семья, владелец гостиницы подумает, что они 2-3 месячной давности и выбросит их.
20 минут мы ехали до станции Нотр-Дам. Вагоны были не лучше, чем в Тбилиси, такие же грязные, поломанные, расписанные. Запах в метро был даже хуже, чем в тбилисском. Повсюду пустые банки, провода длиной в километры, запыленные экраны, и грязные потолки и витрины каких-то странных магазинов. Вообще, если кто-либо когда-то был в парижском метро, наверное, сразу вспомнит этот бардак в 16 линий, тысяч вагонов, и больше 400 станций, по 4 этажа на каждой. Это - паутина, которая перевозит в день по 4,5 миллионов человек.

Выйдя из подземки и увидев Нотр-Дам, я забыл обо всем, что перенес за последнюю неделю. Передо мной стояло средневековое чудо Франции. По правую сторону от собора течет Сена. Я сначала немного смутился, неужели она такая неширокая? Чуть пошире Куры. Мы решили прогуляться по городу до Эйфелевой башни. На каждом шагу стояли попрошайки, город был переполнен азиатами и неграми. Город был не таким, как в песнях Далиды, Эдит Пиаф и Мирей Матье со старых виниловых пластинок. Стало немного обидно. Наверное, лучше было бы, если бы Париж остался у меня в мечтах на всю жизнь. Я надеюсь, Лана его не видела еще и никогда не увидит. Она разочаруется. Эйфелева башня показалась вдали. Проходя по набережной Жевр, Алик показал на одно здание, усмехнулся и проговорил: «Это будет вашим частым домом». Как оказалось, это было заведение, которое работало с мигрантами и беженцами. Минут 20 мы шли молча. Лиана все трепалась перед Асмар, как украла в магазине пуховик ребенку, собрала целую сумку маме своей и ждет, как только кто-то поедет в Тбилиси, то обязательно передаст. Асмар молчала всю дорогу.

Я спросил Алика по дороге, где находится Монмарт. Он скривил лицо, достал карту метро, начал искать. Потом сказал, что он не помнит такой станции, может я спутал название. У меня было странное двоякое чувство: хотелось засмеяться и заплакать одновременно. Я спрашивал себя, неужели, живя в Париже, можно не знать, где находится Монмарт. Асмар шла спокойно, смотрела в основном под ноги. Я никогда не знал и не узнаю, что она чувствовала тогда.
На следующее утро мы проснулись в 7. Было не сложно, т.к. часовая разница с Тбилиси была в 3 часа. Алик сказал собираться. Взял тачку, и мы пошли. Я не знал, куда. Немного морозило, перчаток с собой не было. На улице все еще валялся мусор. Иногда, идя по дороге, укутавшись в свой клетчатый шерстяной шарф и толкая голыми руками холодную тачку, хотелось остановиться и остановить время. Забыть это все. Замолчать, застыть. Я уверен, что тогда у меня полились бы слезы. Но для беженца назад дороги нет, поэтому бежать приходится до конца.

Мы дошли до какого-то рынка. Алик сказал подождать на улице. Он вынес кое-какие просроченные продукты, которые с 5 до 8 (до открытия) дирекция по талонам раздавала азюлянтам. Он вынес какой-то ящик. Зашел еще раз и вынес еще один. По дороге мы остановились у одного супермаркета. Алик вошел купить хлеб. Его не было минут 20-25. Потом появился с довольной улыбкой. Когда мы вернулись в гостиницу, он достал из своего широкого пальто ветчину и йогурты, которые украл из магазина. В ящиках были в основном масло, творог, старые овощи. У помидоров были помятые бока. Лиана отрезала пол-помидора и клала их в пластиковые ящички и на холодный балкон. Холодильника не было.

Постучались в дверь. На пороге стоял владелец гостиницы. Взрослый мужик, скорее всего араб или иранец, а может и афганец. В руках были четки. Он сказал что-то Алику по-французски. Потом они вышли поговорить. Лиана чистила картошку, которую, должна была сварить и натолочь пюре. Минуты 3 в комнате стояла тишина. Потом Лиана, запястьем убирая челку с лица, сказала, что оставаться нам больше у них нельзя. И нет смысла.

Через 4 часа мы уже находились в полицейском участке. Заранее, еще даже в Тбилиси, мы придумали историю, которую должны были рассказать. Я никогда не врал. Может, очень редко. И тут было неуютно. Сначала завели меня. Мне привели переводчицу. Её звали Владислава. Она была из Белоруссии, но уже больше 7 лет жила под Парижем. Я рассказал, что мы езиды, народ, у которого нет ни земли, ни воды, ни воздуха. О том, что еще наши деды и прадеды бежали. И вдруг она остановила меня. Её безразличное лицо говорило о том, что она слышала это очень много раз. Она сказала, чтобы я рассказал о мучениях, которые я вынес в моей стране. Ударение было на слове «мучения», при этом она немного напряглась. Я начал рассказывать о том, что я был безработным. Мои родители так же. О том, что мне не позволили учиться в школе. От всей этой лжи мне становилось тесно, и в то же время пусто. Владислава задавала наводящие вопросы, в которых уже хранился ответ. Её большие медовые глаза мне опять напомнили Лану. Когда все закончилось, мы вышли, переводчица дала нам свой номер и сказала позвонить вечером. Я попросил её, нельзя ли сделать звонок в Грузию.

Гудки тянулись через тысячи километров. Мама не брала. Я уже хотел было положить трубку, как раздался голос. Я еле проговорил «Алло. Мама, мы в Париже». Мама с криком и восторгом начала расспрашивать «Как вы? Как Асмар? У неё ведь не было выкидыша? Вас пристроили? Пайки уже дают? Ну, ничего Асмар беременная, вас скоро примут». Стало до боли кисло и отвратительно. Я со стыда к самому себе сощурил глаза и сказал, что у нас всего лишь минутка. Я спросил о папе. Она гордо сказала «таксует». Я бросил трубку, хотя было еще полминуты на разговор.

Я вышел. Асмар стояла с сумками. Мне казалось, что её лицо с каждой минутой становится все старее и старее. Вечером мы позвонили Владиславе, она сказала, будет лучше приехать в город Клиши, где она жила. У нас было еще три дня до повторного интервью. Мы сняли комнату в гостинице, которая находилась в 5-ой зоне Парижа. Она была самой недорогой из того, что нашел нам Алик. Единственной положительной стороной Парижа была горячая вода. Не приходилось уже нагревать воду кипятильниками в огромных тазах, разбавлять и купаться ковшами. Душ был пока что единственной мечтой, которая сбылась. Когда Асмар вышла из ванны, было уже половина пятого. Она была уставшей, к тому же билет Клиши стоил дорого.
Я стоял на станции Клиши и ждал Владиславу. Моросил отвратительный дождь. Время шло очень медленно. Я ходил вдоль по бордюру и думал о Гуле. Я все представлял себе то, как у неё вырвали из рук ребенка. То, как она наконец-таки встретилась с мужем. Я все думал, где онасейчас. Хорошо ли ей? Я все вспоминал, как насильно её обручили. Как она прорыдала всю ночь. Ей же было всего лишь 16. Помню, как боялась она своего мужа, как нарядили её в голубоватое платье, поставили на голову бант и сыграли свадьбу. Нет! Мы все сыграли в свадьбу. Кроме мамы и мужа Гули, этого не хотел никто. Её свекровь никогда любила. Часто била. Один раз выгнала из дому. Как рассказывала её подруга Илона, Гуля постояла у нашего подъезда, а потом сказала, что домой не поднимется. Она переночевала на пороге своего дома, у двери, когда её муж-ублюдок лежал в теплой кровати всего в трех метрах. Свекровь била её за пересоленный обед, за небрежно проглаженный манжет, за опоздание из магазина. Гуля никогда не носила коротких юбок, всегда была в носках, в рубашке с длинными рукавами и без декольте. Её свекровь не любила потому что, моя сестра не голубоглазая, не круглолицая, за то, что единственный сын по уши влюбился. И даже когда Гуля была беременна, она часто нагло курила перед ней, била, унижала её.

…Хотелось рассеять все мысли. Я повернулся посмотреть на табло, и передо мной оказалась Владислава. Она извинилась за опоздание. Через минуту мы сели к ней в машину. У неё был собственный дом с камином, с большой залой, с баром и прочей европейской и тогда для меня еще дикой роскошью. Я уселся на длинный светлый диван. Владислава предложила мне вина, но я попросил чай. Во всем доме жили только она и её кошка. Хозяйка уселась, напротив, в кресло. Первое, что она сказала, было «я не знаю, почему хочу вам помочь. Внутри меня что-то движет. Я, конечно же, не возьму денег, я просто хочу сказать, что на утку с национальностью они больше не купятся». Она предложила на втором интервью использовать ситуацию с беременностью. Мы должны были сказать, что из-за нашего происхождения, возможно, Асмар запретят делать какие либо прививки, роддомы не примут её и т.д. Было немного странно, с чего бы обычной молодой женщине помогать нам. Я спросил, всем ли она так помогает. Она сказала, что работает переводчицей недавно, и что мы первая езидская пара, которую она увидела. Обычно она не работает с беженцами из Закавказья. Владислава рассказала, что в 1992, как только ей исполнилось 18, она попала в агентство, которое сводило русских женщин из только распавшегося Союза с американцами и европейцами. Она приехала в Париж к какому-то старику. Она стала гражданкой, после чего развелась с мужем. Сначала стала работать проституткой для работников турецких ресторанов. Даже была несколько раз в Турции. Там её познакомили с одной проституткой из Грузии, у которой был псевдоним Каролина. Каролина была езидкой. Как говорила сама Владислава, их сблизил русский язык и они стали близкими подругами, но связь быстро оборвалась. Каролина уехала в Тбилиси и больше никто про неё Владислава не слышала.
Я вернулся домой к 11. Асмар ждала меня. Мы легли, и я все ей рассказал. Впервые за все время она меня обняла сама. Тяжело вздохнула. Потом поцеловала меня в плечо и прошептала: «Мы сильные, у нас все будет хорошо».

Прошел месяц после второго интервью. Мы жили в лагере одну неделю. Нам часто давали право звонить, но я не шел говорить с мамой. Асмар пару раз говорила с мачехой и папой. Тоже не была в восторге от разговора с ними. Нас переселили в нормальный хостел. За нас взялся «Красный крест» и еще одна организация, занимающаяся беженцами. Мы с Асмар жили на чемоданах. За первый месяц сменили дом Алика, лагерь и 3 хостела. Ей становилось еще сложнее. Она была уже на 5 месяце. Живот округлялся. Частые переезды, какая-то прививка, мартовские ветра сказались на её иммунитете. Нормально она не питалась. Еды просто было мало, и денег тоже. Асмар говорила, что ребенок мало двигается.

6 апреля мы пошли на обследование к врачу. Это было первое УЗИ. Оно показало, что плод умер неделю-полторы назад. Может быть, тогда, когда она упала в душе. Но тогда крови не было, и мы решили, что все обошлось. Врачи сказали, что началось отравление организма. Мы срочно решились на искусственный вызов родов. Помню, Асмар была прозрачная. Она не плакала, ничего не говорила. Она просто попросила позвонить и рассказать это моей маме.
Первую неделю она со мной почти не говорила. Я каждое утро шел вместе с Аликом на свалку расфасовывать мусор. Мы отделяли металл от пластика, с проводов снимали резину. И так до 3 часов дня. Потом я возвращался домой с багетом. На свалке нашел плиту. Еще хорошо, директор хостела разрешал нам ею пользоваться. У нас был маленький телевизор, хотя толку от него не было. Французского мы не знали, хоть и ходили на занятия.
Дни один за другим проходили серо. Рутина, превратившаяся в жизнь, больше не пугала. Это стало моей жизнью. Я больше не боялся просыпаться в 7 утра и выходить на поиски черной работы, еды для себя и Асмар, на поиски нового дня… Быть «азюлянтом» очень часто означает отказаться и потушить в себе все чувства и жить инстинктами, как во время первобытного строя. Быть «азюлянтом» означает быть частью естественного отбора.
Два раза в неделю с 8 до 10 по талонам нам раздавали пайки. Какие-то консервы, сыры, масло, макароны. Наша организация, в отличии от организации Алика, не сотрудничала ни с одним рынком, поэтому, к сожалению, не было даже просроченных продуктов.

Асмар после первой беременности еще больше закрылась в себе. Казалось, ей все надоело. Еще бы. Я понимаю её, и я её никогда не упрекал, не осуждал. Она с детства была одинокой, с детства приходилось стоять за себя, терпеть мачеху. Мама скончалась, когда ей было 6 лет. Через год папа женился на армянке. Она родила ему сына. Все мои родственники были против нашей свадьбы из-за мачехи. Но её происхождение не остановило мою маму, т.к. папа Асмар был очень богатым мужчиной для того времени. Главный мамин аргумент был «он даже в Америке был, и с Китая фарфор привозил». Она так хвасталась своим «хнами» (сватом) на каждой свадьбе и панихиде.

Полгода мы с Асмар жили бок о бок как чужие. Я не говорю уже о каких-то отношениях, она со мной почти не говорила. Каждое утро я надевал одежду, которую она оставляла на тумбочке, пил заваренный чай и уходил из дому. И не хотел возвращаться. Вечером мы ужинали в тишине, в полном молчании, только вилки стучали. Иногда думаю, что тогда это и меня устраивало. Я редко звонил маме. Один раз она дала мне номер Гули. Мы поговорили не больше минуты. Вернее, говорил я, она только всхлипывала. Я начал подбирать на свалке приличные вещи, которые можно было починить, и начал продавать их среди азюлянтов. Так я немного накопил. Мы сразу же купили колбасы и овощей, стиральный порошок и наконец-то шампунь. Мы купались только мылом. Человеку порой нужно удовлетворить свои потребности, чтобы хотя бы на полчаса заглушить свою боль. Асмар ходила с другими женщинами на склад смотреть вторичную одежду. Приносила, бывало, сумками и перешивала их днями. Один раз ночью я её обнял. Она ловко вывернулась. Я прижал её сильно и немного грубо. Она откинула голову и лежала вся напряженная. Я включил свет и спросил, в чем дело. Оказалось, полгода без всякой близости прошли не из-за неудачной беременности, а из-за того, что Асмар думала, что я сплю с Владиславой. Было аж кисло, неужели она могла такое обо мне подумать. Я ясно помню, она проронила: «Твоя мама мне всегда рассказывала про твою ассирийку, не знаю зачем, но она хвасталась. Ты не любишь меня. Тогда из-за той, а сейчас из-за этой». Я не знал, как переубедить Асмар, хотя сказать, что я не любил Лану, невозможно. Но Владиславу я уж точно никогда не любил… Я молчал и смотрел, как она зарывается лицом в подушку. Как бесшумно начинает плакать. Я обнял её еще раз. Мне стало неуютно, она столько перенесла из-за меня.

На следующее утро, я как всегда ехал за пайками. На станции Гар-дю-Нор я столкнулся с соседом Алика. Когда я спросил, как Алик и Лиана, он посмотрел на меня странно и сказал, что Алика ведь поймали неделю назад. Оказалось, он связался с группой наркоманов, начал сплавлять свертки. Лиана переехала в Реймс, город севернее. Там жила её сестра. Алика, как выяснилось потом, посадили на 7 лет. Его даже хотели депортировать назад в Грузию.
Пришло лето 2000 года. Асмар была опять беременной. Я, не понимая этого, очень сильно её полюбил. Я не могу сказать, что страстно, но в последнее время я опять спешил домой. Мы часто гуляли по городу, не звонили домой, иногда только к Гуле. Мы жили только для себя. Любить жену – дело привычки. Этим же летом во Францию приехало еще несколько наших родственников.

Они привезли нам несколько золотых колец, которые передала мама, которые весили по 1-2 грамма каждое. Еще она нам с каждым приезжим передавала сунели (грузинские пряности) и, самое главное, письмо - как будто она не узнавала новостей через Гулю. В письме мама рассказывала, что папе плохо. Сердце все больше подводит его. Он часто теряет сознание. Бабушка Гавяз при смерти. Все письмо было в таком трагическом духе.
Через несколько дней я узнал, что бабушка Гавяз умерла. Не могу сказать, что эта новость как-то потревожила меня. Я никогда не любил её. Потому что она никогда не любила меня.
В ноябре 2000 года Асмар родила сына. Мы назвали его Тамаз. Роды длились около 8 часов и были очень сложными. Кесарево сечение врачи делать отказывались. Асмар несколько раз падала в обморок. В конце концов, когда все закончилось и сына положили ей на грудь, она просто отключилась.

Плач по ночам, недосыпание выводили меня. Еще и раздраженная Асмар, которая толком не знала, как купать ребенка, как сыпать пудру, сколько кормить. Со всем помогала Владислава. У самой детей не было, но она нянчила ребенка подруги. Горы памперсов, «боди», вечно не выспавшаяся Асмар, вечно подгоревшая или недосоленная еда. И первый «позитив». На год.
Через неделю я успел записаться на какую-то биржу. Я был готов работать на любой работе, платить за проезд, лишь бы у меня и моей семьи было все. Мы получали помощь на ребенка. У него нашли глистов. И поэтому всей нашей семье оказывали медицинскую помощь. Нас переселили в какой-то корпус. Это была не квартира, но уже не номер в хостеле. И наконец, там нам дали холодильник.

Вы знаете, когда я вспоминаю то время, то по телу бегут мурашки. В свои 20 лет у меня было уже свое жилье, жена и сын. Обычно люди идут к этому годами, десятилетиями, а ко мне это пришло само, но оно мне не нужно было. Я слишком рано стал отцом и мужем.

Был май 2001 года, мы были в гостях у Гули. Она жила не лучше нас. Тем более, что её муж Мераб, эта ленивая жирная свинья, ничего не делал по дому. Её малышу было 3 года, и она отдала его в ясли. У них в хостеле было еще грязнее, чем у нас. Париж – город клопов, в то время как Лиль – город блох.
Пока Асмар с детьми играла в песочнице, мы с Гулей сидели на лавочке подальше от центра парка. Мы не могли насладиться моментом, что мы опять рядом. Рассказывали друг другу новости, делились, вспоминали детство, молчали. Она сказала, что её свекровь собирается к ним. Её лицо было застывшим. Начал моросить дождь. По Франции прошлись тогда первые громы. Гуля просто отвела лицо. Наверное, тогда и в ней гремел гром, сверкали молнии и шел проливной дождь. Как она постарела, подумал я. У 19-летней девушки было бледное измученное лицо, ублюдок-муж, 3-летний сын и судьба, с которой всем езидам приходится мириться. Дома мы долго сидели на балконе. Она спросила, общаюсь ли я с Ланой. Я сказал, конечно, нет. По-моему, она мне не поверила, но даже если я бы я звонил Лане и сказал ей об этом, сестра всегда меня поддержала бы.

Когда мы вернулись домой, обнаружили, что наш дом обокрали соседи, которым мы оставили ключи. Сами они переехали. Унести было нечего, поэтому взяли телевизор, который мы и так не смотрели, и матрасы. Несколько дней я и Асмар спали на полу, укрытые куртками и пледом, Тазо – в кроватке, укутанный в полотенца и одеяла. И опять мы молчали.

Через неделю после возвращения мы узнали, что умер папа. Как говорили потом, мама устроила ему нетрадиционные похороны. Она сама в последнее время ударилась в секту Свидетелей Иегова. Я не знаю, верит ли она в это, но говорят, там платят. Может быть, поэтому она и запретила духовным лицам омыть и отпеть его. Она не раздала рис после его похорон. Не устроила поминки на 40-й день. Жена Алика, Лиана, помню, позвонила пособолезновать. В её голосе слышалось столько смеха и упрека. Тогда все во мне застыло. Самое сложное было осознавать, что папа не увидел своего долгожданного внука, что не успел сыграть с ним в нарды, не успел рассказать, что перенес. Пришлось бросить работу, т.к. там запрещали ходить с бородой, а я должен был её носить 40 дней. Я бы не носил её, если бы не презрение со стороны парижских езидов, которых я знал.

В конце 2003 или в начале 2004-го в Грузии сменилась власть. Саакашвили начал приезжать в Европу, постоянно оформлять какие-то договоры. Одним из таких был договор то ли о выселении, то ли о непринятии Европой беженцев из Грузии. Благо, мы до того получили «позитив», т.к. Тазо родился во Франции. У Гули еще не было «позитива». В принципе, было ясно, что надо бежать либо в Австрию, которая принимала всех, либо быть депортированными. Было сложно, т.к. ребенку Гули 5-6 лет, он начал ходить в школу, она сама работала на черном рынке. Иногда убирала дома, стирала ковры, выгуливала собак. Её муж ничем не занимался. Свекрови отказали в объединении семьи, и ей пришлось вернуться в Грузию. В апреле 2004 года в хостел к Гуле, как рассказывает её муж, постучалась полиция. Я думаю, они тогда могли нанять адвоката и за 2 недели решить как-то ситуацию, но Гуля сначала не открывала двери, потом начала кричать и угрожать самоубийством. Когда полиция взломала комнату, она упала на пол и притворилась, будто она сошла с ума. Мужа и сына вывели из комнаты. Вызвали скорую. Её завязали ремнями и вывезли в больницу. При выходе она сказала мужу, что теперь их точно не депортируют, т.к. семью рушить нельзя по закону. Гулю перевели в больницу для психически больных, а мужа и сына все-таки депортировали. Минимальный срок пребывания в больнице был указан 6 месяцев, и она была признана опасной для общества. В больнице ей начали делать инъекции. Дело в том, что тут никогда не дают таблетки, особенно азюлянтам. Тут тебе делают инъекции, уколы разные, смешивают лекарства с водой.

В 2007-м я был в Лиле. И я проклинаю день, когда я увидел свою сестру. От 26-летней девушки не осталось почти ничего. Был август, пекло, она сидела во дворе клиники на лавочке в белой пижаме. У неё было худющее лицо, во рту были потемневшие зубы, глаза не говорили ни о чем. Её черные волосы были просто прямо расчесаны. Ногти были длинные, видать, медсестра не стригла их давно. Её ладони были холодные. Когда я сел на лавочку и взял в руки её ладонь, она посмотрела на меня пустыми глазами. И я понял, что она меня не узнает. Она меня забыла, как и все то, что с ней было. И тогда я заплакал. Впервые в Европе я заплакал. Я не помню, как прошли два часа нашего свидания. Помню только, как она на меня смотрела, не понимая, что происходит. Она поглядывала иногда на солнце, улыбалась, а потом на меня. А я продолжал обнимать её руки и плакать. Я долго собирал документы, чтобы увидеть её и взять под свою опеку, но мне отказали. Сказали, что может только муж или родитель. Муж отказался от неё письменно в посольстве Франции в Тбилиси.

По приезду в Париж я позвонил маме. Я не знаю, что с ней стало после смерти отца, но она явно была слишком странной. Она, как говорили позже, ушла из секты Иегова, стала пятидесятницей, потом ушла и оттуда, ударилась в магию. Вообще, моя мама еще раньше часто ходила к гадалкам, оставляла у них кучу денег. Постоянно что-то ворожила. Она больше не ходила на панихиды, её забыло полгорода. В это же время от инфаркта скончался отец Асмар. Огромную часть его бизнеса отняло новое правительство. Как я узнал позже от мачехи Асмар, мама не была на поминках. Я не могу сказать, что меня опять же потрясла новость о смерти тестя. Мне хватило увиденного в Лиле. Я был убит, но тут сломалась и Асмар. Она постоянно сидела у окна и плакала. И тут я понял, что все это время наша семья держалась на ней, все, что происходило с нами, проходило через неё и только потом обретало форму. И уже неважно, приготовлен ли обед, выстираны ли носки - в семье, где женщина просто здорова и счастлива, есть очаг… и от него ты получаешь тепло. Тазо как раз болел. Приходилось водить его по врачам. Французский знал я ужасно, опять помогала Владислава.

В конце 2004 мы получили очередной 5-летний позитив, после чего мы свободно могли подавать на гражданство. Я четко помню, что на следующий день я встретил на станции Гар-дю-Нор Алика, которого, оказалось, выпустили из тюрьмы раньше времени. Я рассказал ему, о том, что мы получили очередной позитив. Я думаю, он меня тогда страшно возненавидел. Его глаза закипели. Потом мы начали узнавать, что они с Лианой плетут про нас слухи, распускают гадости какие-то. Они говорили о том, что якобы Асмар чуть ли не проститутка, и т.д. Ну, зависть… Вообще, наверное, вся наша община построена на этом. Наверное, это сидит у каждого езида в крови. Завидовать – как быть счастливым, почему-то все у нас хотят. Я иногда думаю, что этот огромный поток эмигрантов, который никогда не остановится, тоже из-за зависти друг к другу. Все хотят обогнать родных, знакомых, быть выше кого-то. Никто не хочет просто жить своей жизнью и быть благодарным каждому новому дню. Что касается именно той ситуации, я могу сказать, что Алика вскоре опять посадили в тюрьму. Говорят, он избил свою сестру перед племянниками, голую, за то, что она якобы гуляла с мужчинами.

Я был нескончаемо рад, что через 5 лет я возьму паспорт и смогу взять опеку над Гулей. У меня всегда собирается ком, когда вспоминаю это. В 2009 году Гуля умерла. Навсегда… Я думаю, мозг и сердце не вынесли такой нагрузки. Её похоронило правительство Франции. Мне дали номер могилы и адрес кладбища. Асмар была там, но я еще нет. И пока не хочу. Маме я ничего не сказал. И не скажу. Наверное, никогда не скажу.

Вы знаете, сейчас мне не полных 33 года, я сижу на газоне, напротив Эйфелевой башни в Париже, и завтра я уезжаю в Тбилиси. Я не видел этот город 13 лет. Говорят, он очень сильно изменился. Там какие-то мосты и всякие новшества. 2 месяца назад Асмар предложила развестись. И я согласился. Когда мы выходили из суда, она обняла меня, и сказала, что я должен жить, как я хочу. Тамазу уже 12 лет. И я очень надеюсь, что он не будет похож на французскую молодежь, которая постоянно сутулится и становится обезьянами.

Я перенес слишком многое за эти 13 лет. Я возненавидел этот город, как только смог. Я потерял тут самые лучшие годы своей жизни, я потерял за это время близких людей. Как говорила моя бабушка Гавяз, «звук барабана сладок издалека, а чужбина… она – дикая». Я видел, как можно жить, но как не нужно! Я помню все мелочи и очень хочу их забыть.
Я еду в Тбилиси… к себе на родину. Увидеть седую маму. И, несмотря на то, что она мне испортила жизнь, я приду к ней. Я приду к крепости, у которой в последний раз виделся с Ланой, я соберу немного земли, и если решусь вернуться в Париж, принесу её на могилу к Гуле.
Иногда нужно пережить слишком многое, что бы понять, что ты был счастлив.

Хотя бы когда-то.

здоровая социальная политика

Gall — Wed, 03 Nov 2021 07:43:49 GMT

Спасибо, Германия!

Говорят экомигранты из Сачхере. Они наконец, обрели жилье - спустя тридцать лет и благодаря поддержке этой страны

Реализация проекта стала возможной благодаря гранту в 10 миллионов евро, выделенного правительством Германии.

Галина Готуа

Проблемы вынужденных переселенцев и беженцев в современном мире одна из самых тяжелых и трудно решаемых. Но мне хочется рассказать историю, которая звучит как сказка, но я видела счастливые лица экомигрантов из Сачхере, потерявшие свои дома 30 лет назад, после сильнейшего землетрясения. 30 лет эти люди жили в нечеловеческих условиях, по всего месяц назад они получили в собственность коттеджи, которые похожи на дома в Германии с большим приусадебным участком. Финансировало строительство этих домов правительство Германии.

Корреспондент поехала в Марнеули и поговорила с людьми этого коттеджного поселка. Около одного коттеджа стояла женщина и играли дети и я попросила разрешения войти во двор. Меня пригласили, и женщина пригласила меня присесть за стол, стоящий во дворе. Она рассказала, что «45 семей экомигрантов из Сачхере получили эти коттеджи в полную собственность.

Этот проект профинансировало правительство Германии, а само строительство осуществлялось "Danish Refugee Council".

- Этим домом владеет моя сестра Лили. У нее трое детей. Вы только посмотрите, какое здесь раздолье для детей и как они здесь счастливы. Если бы вы знали, в каких условиях эти дети жили раньше. Жутко вспоминать... Мы до сих пор не верим, что этот кошмар закончился. Мой зять сам экомигрант из Сачхере. Этот дом он начал строить раньше, чем начался этот проект. Но сам он этот дом строил очень медленно и неизвестно, когда он смог бы его закончить. Но когда начался проект постройки поселка, то в рамках проекта, нам помогли закончить дом. Поэтому наш дом отличается от остальных кирпичных коттеджей, - рассказывает моя собеседница.

В поселке три улицы, отлично асфальтированная дорога.

Честно говоря, я с трудом поверила, что эти дома переданы в полную собственность и решила перепроверить информацию в другом коттедже.

Хозяин дома Эмзар подтвердил, что дома находятся в их полной собственности и они могут с ними делать, что посчитают нужным.

- Но, конечно, мы никуда отсюда уезжать не собираемся. Вы только посмотрите, какой здесь простор и красота. Здесь не только построены дома, у нас самая лучшая система канализации, проведено электричество. Я просто не знаю еще такого благоустроенного поселка где либо. Вы знаете, что даже за каждое разрешение на строительство, правительство Германии платило правительству Грузии. Мы благодарны Правительству и народу Германии за то, что они для нас сделали - говорит Эмзар.

Правда, этот поселок словно перенес меня в Германию, где я видела такие коттеджи и чистоту на улицах. Как будто рядом не было Марнеули с его хаотичной застройкой, разбитыми тротуарами.

Женщина по имени Люба, с которой я встретилась на улице, сказала мне:

- Беженцы из Сачхере никогда не требовали жестко от правительства Грузии, чтобы им дали дома, взамен потерянных в Сачхере. Другие ВПЛ устраивают акции протеста, а наши терпеливо ждали 30 лет. Еще в 2003 году нам приезжал Михаил Саакашвили и обещал, что буквально начинает строительство домов для нас. Он к нам приезжал каждый год и каждый год мы слышали только обещания. Потом приезжали из «Грузинской мечты и мы опять слышали обещания. Конечно, мы потеряли надежду. Мы писали заявления, что просим дать нам дома. Мне предложили квартиру и мои дети настояли, чтобы я согласилось. Так мы получили квартиру недавно в Марнеули. Конечно, наша квартира не идет ни в какое сравнение с этими коттеджами. Но просто не верили уже, что такое возможно. Если бы вы знали, как мы жили. На первом этаже здания жили животные, а на втором люди. Говорить, что мы жили в антисанитарных условиях, это не сказать ничего. Мне просто тяжело об этом вспоминать, - вспоминает Люба.

Но сохранились свидетельства, на сайте Восточного партнерства в начале прошлого года.

- Раз в неделю, а иногда и два раза приходила машина с водой, и мы стояли в очереди с тарой. Для нас может быть достаточно воды, а может и нет. Вода приходила в цистернах в течение 28 лет и была очень дорогой. Более того, мы должны были нести ее издалека, чтобы постирать одежду или помыть посуду, — говорит Рита Беридзе.

Рита — одна из «эко-мигрантов», которые должны были выдержать эти условия в т.н. элеваторном поселении Марнеули в Грузии.

Эко-мигранты были переведены в бывшее здание профессионально-технического училища в 1991 году после землетрясения в Сачхере. С тех пор прошло много лет, но они все еще должны справляться с невыносимыми условиями даже сегодня. Они только недавно начали использовать питьевую воду и природный газ. Рита говорит, что проблемы с водой создавали проблемы санитарии в поселении в течение многих лет, и это изменилось только после запуска проекта «Вода для ликвидации бедности». Этот проект позволил обеспечить здание:

- Теперь у нас есть вода в комнатах. Она подается по часам, но и это нельзя сравнить с тем, что было раньше. Сейчас мы оборудовали ванные комнаты, так как раньше иметь ванные комнаты и туалеты было бессмысленно. Нам даже приходилось купаться в комнатах, туалет был далеко, и нам приходилось жить в очень суровых условиях из-за нехватки воды.

Реализация проекта этого коттеджного поселка стала возможной благодаря гранту в 10 миллионов евро, выделенного правительством Германии. В окрестностях нового поселка ведется строительство детского сада на 60 мест. Поселок посетили месяц назад министр здравоохранения Екатерина Тикарадзе, посол Германии в Грузии Хуберт Книрш и представители местных властей.

- Партнерство между Германией и Грузией имеет долгую историю, и теперь задача состоит в том, чтобы реализовать его огромный будущий потенциал. Я с нетерпением жду возможности внести в это свой вклад, сказал посол Хуберт Книрш.

Германия является одним из крупнейших двусторонних партнеров Грузии по сотрудничеству в целях развития и с 1992 года поддержала страну на сумму более 1,066 миллиарда евро. Кроме того, обязательства на общую сумму 298,85 миллиона евро были взяты в рамках регионального сотрудничества (региональный подход Южно-Кавказской инициативы). Сотрудничество в целях развития (кратко - "EZ") Состоит из гуманитарных микропроектов и из проектов неправительственных организаций, которые финансируются из бюджета Германии. Основное внимание в двустороннем сотрудничестве уделяется трем ключевым секторам окружающей среды; устойчивое экономическое развитие; демократия, гражданское общество и государственное управление.

Не в последнюю очередь благодаря совету Общества международного сотрудничества (GIZ) 70% ее граждан теперь имеют доступ к современным услугам в своих общинах, Грузия ввела программные бюджеты и улучшила качество юридической подготовки и подотчетности в государственных финансах. Впервые в 2016 году семь компаний и два профессиональных училища были аккредитованы на дуальное обучение в качестве виноделов. Другими важными проектами немецкого сотрудничества в области развития являются создание природных заповедников и восстановление системы водоснабжения и водоотведения в Батуми в рамках финансового сотрудничества.

После обретения Грузией независимости Германия была первым донором, поддержавшим модернизацию и расширение сети передачи электроэнергии, так что Грузия смогла неуклонно расширять свои позиции в качестве центрального энергетического узла в регионе. Вместе с Черноморской энергетической ассоциацией, в которую Германия внесла 100 миллионов евро в рамках финансового сотрудничества, за счет расширения сетей были созданы предпосылки для экспорта электроэнергии в турецко-европейскую электрическую сеть через Грузию. Кроме того, основное внимание уделяется проектам, которые создают предпосылки для использования потенциала возобновляемых источников энергии и для более эффективного использования энергии.

Справка

29 апреля 1991 года в Грузии на границе Сачхерского и Чиатурского районов произошло Рача-Джавское землетрясение с магнитудой М=6.9. По своей силе оно было соизмеримо с землетрясением 1988 г. в Северной Армении, но благодаря тому, что случилось в менее населенном высокогорном районе Грузии, повлекло за собой гораздо меньшее число жертв. Погибли более 200 человек, около 1000 были ранены и более 300 семей остались без крова.

Экспат – это характер

Gall — Tue, 26 Oct 2021 15:11:02 GMT

КОГДА ТУРИСТ СТАНОВИТСЯ МИГРАНТОМ

по велению сердца

Медея Амирханова, фото Полины Милорадович

Борис строит метро в Тель-Авиве. А до этого строил в Москве. Пока не позвала историческая родина. У него синдром менеджера: даже на отдыхе все мысли о работе. Без умолку говорит, какой это грандиозный проект, как приходится ругаться с подрядчиками, рабочими-китайцами. Большой начальник. Но есть и поглавнее него. Над ним еще форменный трудоголик–психопат, и всех вокруг сделал такими. Эмиграция в Израиль усилила динамику характера. $CUT$

- Раньше я был тихий еврейский мальчик со скрипкой, - говорит Борис. Утверждает, что шеф и жена сформировали из него новую личность. И личность эта молчать больше не будет.

Тридцать лет молчал. И что хорошего? Жена только завидит с работы: “мусор вынеси”, “в стиралку вещи закинь”, “на диване накидку не мни”. Активная, деятельная, командир в юбке. Тоже, кстати, строитель. В молодости хотела хирургом стать - к счастью, отговорил. Даже на родильном столе с подрядчиками по телефону разбиралась. Это так, для понимания характера супружницы. Хотя он не жалуется. “Кака така любовь? А така!” Со скорпионьими укусами (знак зодиака благоверной).

Словом, стресса в жизни Бориса оказалось более чем достаточно. На одном из пятничных ужинов семья решила, что надо ему от всех отдохнуть. Неделя в Грузии или в Китае. Это теперь в Израиле самые популярные направления. Однажды он сюда уже приезжал, в студенчестве. Помнит грузинскую свадьбу – реки вина и горы шашлыка. Помнит и грузинского друга Зорико (Зурико – М.А.), хотя след его затерялся.

Конечно, экскурсии по плану не получилось. Но я благодарна тем туристам, которые сбивают меня с толку. Борис познакомился с пекарем, парикмахером, официанткой духана, продавщицей мегрельского сыра. На ходу. Со всеми надо было содержательно общаться, на это ушло время. Потом страстно просился на Куру, чтобы вдохнуть ее воздух.

Время от времени заговаривал со мной на иврите, но, спохватившись, переходил на русский. Некоторые слова, впрочем, я запомнила. “Лехаим” – на здоровье, “нифла” – чудесно. (Надеюсь, правильно воспроизвожу на слух). Пока катер на Куре качнулся со старта, пришли еще пассажиры – четверо парней, шумные, веселые. Борис посмотрел на них, и его лицо засветилось. Вопрос к ним на иврите – откуда, мол? И ответ, который не нуждался в переводе – “Исраэл!!!”.

И так получается, что ты рассказываешь о своей стране, а взамен узнаешь о другой. И тоже ею очаровываешься. Так всегда происходит, когда встречаешь людей, влюбленных в свою землю, народ, предков. Теперь мне хочется прочесть “Иудейскую войну” Фейхтвангера и посмотреть фильм “Команда”. Борис много рассказывал про то, как в Израиле добывают пресную воду из морской. И вообще, какая это удивительная, таинственная страна.

Но под вечер стал молчаливым, тихо улыбался и слушал.

- Теперь все хорошо, - вдруг признался мне. - Я спокоен, как грузинские горы.

- Я остаюсь, - заявляет после паузы. – Уже договорился. Покупаю домик в Ахалдаба. Буду развивать там инфраструктуру. Если с умом подойти, можно туристов туда привлечь. Ты мне будешь помогать.

- А как же метро в Тель-Авиве? И семья?

- Это я могу дистанционно делать. Ну, полгода там без меня точно обойдутся. И семья отдохнет (смеется). А потом, может, сюда их перевезу. Дело покажет.

…Вы думаете, он не остался? Развивает свой бизнес в Ахалдаба. Наш новый внезапный экспат.

Нагорный Карабах

Gall — Thu, 30 Sep 2021 13:11:10 GMT

ДРУГАЯ ЗЕМЛЯ

спустя год после войны
Медиасеть

Год назад, 27 сентября 2020-го, началась война в Карабахе — одна из самых кровопролитных в регионе в 21 веке. Война продолжалась 44 дня и за это время унесла жизни по меньшей мере 6700 человек. Стороны до сих пор уточняют потери, процесс обмена пленными не завершился, международные наблюдатели призывают Азербайджан и Армению расследовать совершенные военные преступления. Журналист JAMnews Артур Хачатрян, который освещал войну прошлой осенью, снова съездил в Степанакерт (Ханкенди), чтобы узнать, как живут его жители сегодня.

Война закончилась 9 ноября 2020 года — поздно вечером в этот день премьер-министр Армении Никол Пашинян согласился передать под контроль Азербайджана часть непризнанной «Нагорно-Карабахской Республики» — земли, не входившие в состав Нагорно-Карабахской области советского Азербайджана, а также территории, которые азербайджанские войска успели занять осенью 2020 года, в том числе и стратегически важный город Шуши (Шуша). Под контролем Армении осталась столица непризнанной «Нагорно-Карабахской Республики», город Степанакерт, который азербайджанцы называют Ханкенди. Президент Азербайджана Ильхам Алиев, в свою очередь, согласился на то, что в этот регион войдут российские миротворцы — на днях Алиев заявил, что позитивно оценивает их присутствие в Карабахе, хоть и имеет к ним ряд претензий.

Поражение в войне привело к глубокому политическому кризису в Армении. Здесь до сих пор протестуют родственники погибших и пропавших без вести. Азербайджан, вернувший контроль над некоторыми территориями, обещает вернуть в Карабах беженцев, которые были вынуждены уехать оттуда в первую войну, 30 лет назад. Однако сейчас на эти земли никого не пускают под тем предлогом, что территории заминированы.

Дисклеймер: в материале используются топонимы, принятые в Армении и непризнанной «Нагорно-Карабахской Республике».

Все еще «дорога жизни»

Чтобы понять, в каком положении оказался Нагорный Карабах после войны, достаточно проехать по Лачинскому коридору. Этот шестикилометровый участок дороги, прозванный «дорогой жизни», связывает Армению с непризнанной республикой. Он находился под контролем Карабаха с 1992 года до самого конца войны: Карабах потерял его в ноябре 2020-го. Сейчас безопасность передвижения по Лачинскому коридору обеспечивают российские миротворцы.

Не доезжая до коридора, еще на территории Армении стоит табличка «Свободный Арцах приветствует вас». На некогда оживленной трассе теперь можно заметить лишь немногочисленные машины. А в самом начале коридора высвечивается другая надпись на русском: «Лачинский коридор — зона ответственности российских миротворцев».

Хорошо укрепленные блокпосты россиян стоят каждые 5 километров. Снимать их строго запрещено. Солдаты просят показать документы, иногда проверяют багажники машин. Они вежливы, обычно желают доброй дороги проезжающим.

Возникает ощущение, что вокруг зона отчуждения: заброшенные деревни, оставшиеся после войны окопы и следы осколков на асфальте и заборах домов. Это тяжелое зрелище для армян, но еще тяжелее им видеть город Шуши (Шуша), со взятием которого и закончилась вторая карабахская война. Уже при подъезде в глаза бросается большая строительная площадка: Азербайджан ускоренными темпами строит дороги и туннели.

Рядом с городом расположился последний российский КПП коридора, в пяти метрах от которого стоят азербайджанские солдаты. Армянскую надпись «Шуши» на крепости сменило азербайджанское название города — «Шуша», а рядом с азербайджанскими флагами развевается турецкий — красный с полумесяцем.

Позиции противоборствующих сторон теперь располагаются между Шуши и Степанакертом (Ханкенди), в некоторых местах на расстоянии нескольких десятков метров друг от друга. Столица Нагорного Карабаха теперь находится фактически на линии соприкосновения.

Живой и тихий Степанакерт

Если случайно попасть в Степанакерт, не зная его предыстории, вряд ли можно догадаться о том, что еще год назад город подвергался жестким ударам современных оперативно-тактических ракетных комплексов и реактивных систем залпового огня.

Сейчас Степанакерт практически полностью восстановлен. Здесь ускоренными темпами строят новые жилищные комплексы, чтобы обеспечить кровом вынужденных переселенцев. Их несколько десятков тысяч. Часть вернулась в Карабах и до сих пор живет в гостиницах и общежитиях, другие остались в Армении, а третьи и вовсе уехали в Россию.

Степанакерт — все тот же чистый и приятный городок с вечерними кафе и освещенными фонтанами. С закатом центр оживляется, однако из ресторанов не звучит громкая музыка, машины по городу ездят спокойно, а люди словно стесняются смеяться в полную силу.

Следы войны на зданиях практически стерты, но раны в душах людей по-прежнему свежи: почти каждая семья потеряла родственника или друга.

На некогда оживленном рынке продавцам приходится высматривать немногочисленных покупателей. Раньше сюда захаживали гости из Армении и даже туристы из других стран. Сейчас поток мизерный, рассказывает Донара Барсегян, которая уже более 10 лет прямо на рынке печет женгялов хац, фирменные карабахские лепешки: «Месяц спустя после войны людей стало очень мало. Немногие приезжают, а некоторые вообще уезжают. Раньше было хорошо. Очень много людей было».

Тетя Донара с рынка не уходила: пекла хлеб с зеленью, фирменное блюдо карабахцев, даже в разгар войны. С утра пекла и раздавала его солдатам, а потом шла собирать зелень для начинки, чтоб начать все сначала на другой день. Донара — почти символ города. Она всегда на месте, что бы ни случилось.

«Тяжело людям сейчас. Финансовая помощь от государства была полезной, но этого мало. Есть отток из республики. Некоторые приходят сюда за большими сумками — а потом уезжают с ними в Россию. Но есть и те, кто возвращается. Люди боятся, что снова может начаться война. Русские говорят, мол, пока мы здесь, можете быть спокойны, но все же», — говорит Донара.

Российские миротворцы

К российским миротворцам здесь относятся хорошо, и люди надеются, что их миссию продлят. Согласно совместному заявлению глав России, Армении и Азербайджана от 10 ноября 2020 года, если через 5 лет после размещения ни одна из сторон не предложит прекратить миссию, российские миротворцы останутся. Но 2025 год кажется здесь очень далеким.

Давид Бабаян, министр иностранных дел непризнанной республики, заявляет, что Азербайджан уже сейчас готовит почву для отказа от миротворческой миссии.

«В целом люди доверяют миротворцам, и это не нравится Азербайджану и Турции. Поэтому они всячески пытаются дискредитировать российских миротворцев различными способами. Сейчас пытаются показать, что у России одинаковые интересы с Турцией и Азербайджаном, что все уже решено, что Азербайджан возьмет Арцах под свой контроль, и никто этому не будет препятствовать. Но мы считаем Россию братской для нас страной», — говорит он.

Однако даже присутствие российских солдат не предотвращает случаи нарушения режима прекращения огня. Правда, после войны серьезных инцидентов не фиксировали, однако время от времени выстрелы звучат, а люди получают ранения. Обстрелам подвергаются и населенные пункты.

Село Кармир Шука (Красный Базар) сейчас оказалось на линии соприкосновения, хотя до войны оно находилось далеко в тылу. Азербайджанские позиции размещены всего лишь в километре от домов. После войны по Кармир Шука стреляли несколько раз — пока обходилось без жертв. Местным тяжело жить в таких условиях. Несмотря на это, практически все жители вернулись в село после окончания боевых действий.

«Когда стреляют, сразу попадает в нас»

Оставаться или уезжать — пожалуй, главный вопрос, которым задаются жители Нагорного Карабаха. После войны это уже другая земля: нет стабильности и уверенности в завтрашнем дне. Местные уверены, что обстрелами и различными провокациями Азербайджан хочет углубить эту нестабильность и заставить оставшихся жителей выехать.

Джульетта Арутюнян соглашается на интервью после долгих уговоров. Ее сын оставил дома жену, пятерых детей и записался добровольцем. Воевал до последнего дня. Сама она с мужем переждала войну в Армении. Вернулась через несколько дней после подписания документа о прекращении огня.

«Мы будем жить тут, что бы они ни делали. Это земля наших предков. Только их посты очень близко находятся. Хотелось бы, чтобы отошли немного. Потому что, когда стреляют, сразу попадают в Красный Базар», — рассказывает она.

Но, разумеется, отводить назад войска никто не будет. Этому селу еще повезло: соседнее село Тагаварт разделилось на две части — армянскую и азербайджанскую. Позиции сторон находятся прямо между домов, местами их разделяет всего пара десятков метров.

В отличие от Тагаварта и Кармир Шука, город Мартуни живет в относительном спокойствии. Азербайджанские позиции здесь можно разглядеть только в бинокль. Во время войны Мартуни подвергался ожесточенным бомбежкам, но сейчас здесь царит тишина. Жизнь вернулась в привычное русло, но на лицах многих жителей все та же печаль.

В центре города тишину нарушают звуки пианино, виолончели и скрипки. В музыкальной школе полно учеников даже в субботу. Их стало гораздо больше после войны, когда сюда переселились жители перешедших под контроль Азербайджана населенных пунктов.

«Война непосредственно повлияла практически на все семьи. Есть семья Агасян, где на войне погибли два брата. Один был героем войны 16-го года и нашим учеником. Это трагично, сложно словами описать. Есть погибшие сын и отец», — говорит Альвина Багдасарян, директорка местной школы.

Она пережила уже третью войну. Как почти все здешние мужчины, ее муж и сын тоже пошли добровольцами. Мартуни смог выдержать натиск противника, хотя в начале войны Азербайджан стремился прорвать линию обороны именно в этом направлении.

Может ли быть четвертая война? Может, говорит Анаит. Но уезжать все равно не собирается: «И речи быть не может, — отрезает она. — Будем жить, как раньше».

Оставшаяся под контролем армянской стороны территория непризнанной «Нагорно-Карабахской Республики» фактически полностью отрезана от Армении. Но официальный Ереван не собирается отказываться от вопроса статуса Нагорного Карабаха.

Сейчас, год спустя после войны, главная задача местных властей — вернуть оставшихся в Армении переселенцев в Карабах. Они считают, что понадобятся десятки лет, чтобы восстановить довоенные темпы развития. А простые жители думают, что в любой момент нужно быть готовыми к войне. Люди уверены, что она неизбежна.

Борьба в дипломатической плоскости

По мнению президента Азербайджана Ильхама Алиева, год назад его страна законно воспользовалась своим правом на самооборону, а сегодня готова к переговорам о мирном соглашении с Арменией. Об этом Алиев заявил на уровне глав государств и правительств в ходе 76 сессии Генеральной Ассамблеи ООН 23 сентября 2021 года.

В то же время, по его словам, административной единицы под названием «Нагорный Карабах» не существует. Алиев также вспомнил, что 27 сентября 2020 года, спустя три дня после его выступления на Генассамблее ООН, Армения «перешла в широкомасштабное наступление против военных позиций и гражданских лиц Азербайджана». Соответственно, Азербайджан начал контрнаступление и «восстановил свою территориальную целостность и историческую справедливость. Нагорно-карабахский конфликт остался в прошлом».

По словам Алиева, теперь можно начать переговоры о делимитации и демаркации границ, что вернет мир в регион. К тому же есть предложения и по транспортным проектам, в частности, по Зангезурскому коридору, который соединит основную часть Азербайджана с Нахичеванской Автономной Республикой и Турцией, — это создаст новые возможности для региона.

«Однако мы все еще не видим позитивной реакции от Армении на наше предложение», — заявил он.

На той же 76 сессии Генассамблеи ООН премьер-министр Армении Никол Пашинян выступил с заявлением, что «право народа Нагорного Карабаха на самоопределение не может быть отменено, а карабахский конфликт не может считаться урегулированным в результате применения силы». Пашинян отметил, что урегулирование конфликта возможно только в рамках переговорного процесса под эгидой Минской группы ОБСЕ.